December 2nd, 2011

Железный мамонт и нос картошкой. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, март 2000-го года.
Примчавшаяся в «Останкино» «Скорая» констатировала: отек Квинке, следствие аллергической реакции. Разбухли все слизистые, горло сузилось, язык расширился. Еще пара минут, и Верочка умерла бы от удушья. А так… поспешно уложили на носилки, увезли в реанимацию.
У Верочки была аллергия на арахис. Редкий вид заболевания.  Это все знали. Даже пышнощекая буфетчица Люся следила за тем, чтобы девушка ненароком не прикупила булочку с опасными для нее орешками. Знал о Верочкиной аллергии и тот, кто подсунул лакомство, пропитанное арахисовым маслом и прослоенное шоколадно-арахисовой пастой, в обертку из-под малинового рулета. Часть выпечки, которую гример не успела доесть, лежала тут же, на столике. И не нужно быть специалистом, чтобы понять - начинка в нем отнюдь не малиновая. Почему это сама Верочка не заметила?
[Читать дальше...]Версию о самоубийстве отмели сразу: потерпевшая, в силу профессии,  трепетно относилась к эстетике лица, и чужого, и собственного. Она не могла допустить, чтобы в последний свой час утонченные черты вздулись до безобразия.
Стали думать дальше. «Откуда этот злополучный рулет вообще взялся?» А взялся он от администратора Ольги Лобенко, всегда подкармливавшей сотрудников, вынужденных по долгу службы оставаться «у станка». Но подозревать добросовестную трудолюбивую и незлобивую Ольгу в том, что она хотела умертвить лучшую подругу, было неловко. Да и мотив как-то не прорисовывался…
Остановились на нейтральном, никого не угнетающем варианте: произошел «несчастный случай», - банальная ошибка завода-производителя.  Постановили: в милицию не сообщать. По крайней мере, до того момента, пока потерпевшая Вера Петровна Малышева придет в себя…


Х Х Х Х Х
И все-таки коллеги посматривали на Лобенко косо. Практически все находили теперь время дойти до кафешки. От «сухого пайка», краснея, отказывались. Но даже в буфете, у Люси, сотрудники пережевывали свои пиццы да котлетки слишком придирчиво, памятуя о том, что злосчастный рулет, по словам администратора, был приобретен именно здесь.
На фамильноносном лобике Ольги пропечаталась продольная канавка, взборожденная тяжким бременем разворачивающихся вокруг криминальных событий. В эти дни в ее дневнике появилась очередная запись:
«15 марта 2000 года.
Запугивание – единственный подвид интеллектуальной деятельности, доступный глупцу. Видимо, этот «фанатик» не так уж умен, раз пытается всякими изощренными способами нагнать на меня страх. Я уверена: покушение на Верочку – его рук дело! «Охотник за стариной» полагает, что я либо уже имею информацию, где находится изумруд, либо могу эту информацию добыть. Размечтался, глупенький! Шиш ему, а не камень! Я, конечно, трусиха. Но страх, накапливаясь внутри меня, имеет обыкновение переходить не в состояние повиновения, а в безудержную злость, до исступления, до полной потери инстинкта самосохранения. Одно плохо: из-за меня теперь страдают другие.
Неужели Верочка тоже думает, что это я хотела ее отравить? Врачи говорят, жизнь девушки находится вне опасности, но пока к ней никого не пускают. Бедная! Ей еще повезло! А ведь, приди я в гримерку минут на пять позже, ехать бы мне завтра не на встречу с потерпевшими по делу «фанатика», а на похороны. Так что, Верочка, считай, заново родилась!»

Х Х Х Х Х
- Считай, заново родился! – эту фразу, еще вчера собственноручно вдолбленную в дневник, Ольга услышала над своей головой в вагоне метро. Ее произнес некий белобрысый парень, прильнувший к своему собеседнику, словно утонченный представитель секс-меньшинств. А что делать? Столичный общественный транспорт располагает к просторному общению только после девяти вечера. Сейчас же на часах – двенадцать ноль семь - полуденный пик. Утренний, рабочий наплыв уже схлынул, но проснулась интеллигенция, свободные художники, тусовавшиеся вчера до рассвета. В богемной Москве таковых очень много.
У этого вот «заново рожденного» было два варианта: либо всем телом припасть к знакомому другу, либо к незнакомой барышне. Второе, безусловно, милее. Но кто гарантирует, что неподалеку, отодвинутый пассажирским потоком, не притаился барышнин кавалер? Что он не вынырнет из толпы, и не двинет в челюсть?
Однако юноша совершенно напрасно лишал себя нечаянного удовольствия, никакого кавалера-заступника у Ольги Лобенко не наблюдалось, по крайней мере, ближе Нижнего Тагила.
Витька Соловьев и впрямь звонил и вызывался «порубить» всех обидчиков, когда узнал об ограблении. (Его все же пригласили в Нижнетагильскую прокуратуру и тщательным образом запротоколировали показания.) Но Ольга ответила, что пока неизвестно, кого «рубить», и что тот окажет ей большую услугу, если новость о происшествии не распространится в среде их общих знакомых, в особенности, не дойдет до ушей ее родителей. Витька пообещал, и, видимо, пока держал слово, родители вели себя смирно: не ринулись в Москву «спасать бедную девочку» и звонили с обыденной периодичностью.
 И пока одинокая, беззащитная Лобенко томилась в ожидании более подходящего, чем Соловьев, рыцаря, все ее нарочные и нечаянные обидчики могли расхаживать с совершенно невредимыми физиономиями.
-Оборачиваюсь, а он на меня с дубиной! Бью его! Под столом нахожу автомат, хватаю и в бега, - «рожденный заново» верещал прямо Ольге в ухо. И девушка уже почувствовала в нем «родственную душу», угодившую в некую криминальную передрягу почище, чем у нее самой. Она представила, как этот симпатичный паренек, от которого пахнет дорогим парфюмом, выйдет с ней на одной остановке. Окажется, что он тоже направляется на Петровку. И вначале он подумает, что она за ним следит, а потом, когда они благополучно минуют проходную со строгим охранником, он оглянется и улыбнется, и поймет, что никакая она не шпионка, что она тоже в МУР, по делу, срочно, что это судьба свела их вместе. А она расскажет ему про свои беды и про «фанатика», который, она это чувствует, все время где-то рядом. И «рожденный заново» загородит ее от внешнего мира своей могучей спиной, обнимет накаченной рукой, той самой, которая так мастерски расправилась со злодеем, и обязательно придумает что-то такое, что поможет поймать вора… Паренек тем временем задел мужественной рукой Ольгину макушку и, не обратив на это совершенно никакого внимания, продолжил:
- И тут из-за угла, выскакивает железный мамонт, - Вначале Лобенко показалось, что она ослышалась. «Разве «железные мамонты» существуют?» Но юноша снова заговорил про диковинного робота-зверя. И тут Ольга догадалась: «Это же он о компьютерной игре!» Она громко рассмеялась. Парень оглянулся. У несостоявшегося рыцаря оказался смешной нос картошкой.
Рассказ вмиг утратил для девушки свою привлекательность, и даже в запахе туалетной воды неожиданно проявилась приторно-сладковатая цветочная нотка. Фантазия Лобенко резко дала по тормозам, развернулась и покатила в совершенно ином направлении. Теперь она представляла, как была бы счастлива, если бы все, что случилось с ней за последние недели, тоже оказалось виртуальной игрой, если бы «фанатика» можно было убрать из ее жизни одним «кликом» мышки.
Ольга вышла на станции «Охотный ряд», а «заново рожденный» борец с «железными мамонтами» поехал дальше. Лобенко долго читала указатели, потом поднялась на поверхность, отодвинув тяжелую дверь, просочилась на улицу и медленно направилась в сторону «Большого театра», и дальше на Петровку. Она не торопилась. До встречи оставалось еще целых полчаса.

Х Х Х Х Х
На встречу должно было приехать уже не трое, а пятеро потерпевших. Добавились москвичи, супруги Чижовы.
Как раз за двое суток до покушения на Верочку, квартиру Чижовых ограбили. Та же схема: дверь открыли своим ключом. Есть свидетель – консьерж. Заметив двух молодых парней («студенческий возраст, у одного большое родимое пятно на левой щеке, у другого слегка кривоватый нос…»), тот, конечно, поинтересовался, куда они направляются. Узнав, что в сорок восьмую квартиру, консьерж сообщил, что ни Марии Алексеевны, ни Станислава Евсеевича, ни даже их сына Сережки, нет дома.
- Конечно, нет! Хозяева квартиры в нашем магазине модерновый «домашний кинотеатр» подбирают, - паренек подергал за нашивку известной торговой фирмы на своей оранжевой спецовке.- А нам велено отгрузить старую технику. На фирме ее оценят, и стоимость новой на эту сумму будет уменьшена. Вот договор на изъятие и перевозку, - рабочий протянул консьержу какую-то бумажку.
- «Кинотеатр», - говорите? В жилом-то доме? Что, и зрителей пускать станут? Неужто мне придется билеты проверять?
Рабочие рассмеялись:
- Дедуль, «домашний кинотеатр» - это комплект оборудования для просмотра фильмов со стереозвуком.  Например, если бандит стоит справа, а жертва слева, вот как мы с вами, то зрителю, - и он кивнул в сторону своего напарника, - звук выстрела будет слышен из правого динамика, а крики жертвы – из левого.
Дед не унимался:
- Куда ж ваша фирма старье денет?
- Либо в комиссионном магазине выставит, либо на запчасти разберет, а то и вовсе на завод по переработке сырья отправит, - смотря какое старье…
- Понимаю! Новая форма обслуживания?
- Отстали от жизни, дедушка! Этой «форме» уже лет пять. И вы нас лучше не задерживайте, а то от хозяев сорок восьмой квартиры нагоняй получите. Вы же знаете, они люди серьезные.
Консьерж знал, поэтому задерживать не стал. Он даже помог, подержал тяжелую подъездную дверь, пока в «Газель» поочередно сгружали «старье»: телевизор с плоским экраном на пятьдесят один дюйм, видеомагнитофон, усилитель, музыкальный центр, пять колонок и декодер для приема спутниковых каналов. Последней вынесли переносную магнитолу.
- А эту штуку они тоже менять будут? Вроде, Сережка ее мне обещал отдать, а то тоскливо в тишине дежурить, - старик несколько погрустнел.
- Ничего не знаем. Велено доставить.
Напарник же добавил:
- Вы не волнуйтесь, дедушка, напомните Сережке об обещании, они люди богатые, не то, что магнитолу, новый переносной телевизор вам подарят!
«Какие внимательные и добрые молодые люди, даром что работяги», - подумал консьерж и не стал запоминать номер «Газели»…

Поначалу, супруги Чижовы даже не заметили, что помимо техники пропала еще одна вещь. Пришли на прием к следователю, стали вычислять, кто из знакомых знал о богатой оснащенности квартиры и имел доступ к ключам. Ни одной подозрительной кандидатуры не вспомнили. Тогда следователь, наслышанный о подобном загадочном проникновении в квартиры «фанатиком», возьми да и спроси, практически в шутку, с ухмылочкой:
- А изумруда два на полтора сантиметра у вас случайно в квартире не было?
Супруги растерянно переглянулись:
- Нет, изумруда не было, – и ушли домой. А через два часа перезвонили следователю:
- Мы насчет изумруда… Его у нас с мужем, правда, не было. Но он был в перстне у моей бабушки. И об этом она писала в своем дневнике. Вот дневник-то как раз и пропал. Извините, тетрадочку эту мы хранили в дальнем углу ящика, в письменном столе, все остальные бумаги на месте, сложены аккуратно, так что мы только после вашего сегодняшнего вопроса решили все тщательно проверить и обнаружили пропажу…

Х Х Х Х Х
Светлана Артемьевна и пенсионер Старков явились на Петровку первыми. Валентин Николаевич оказался ухоженным старичком с мраморным цветом лица, какой бывает у праздных любителей сауны и приверженцев чересчур здорового питания. Ничуть не стесненный обстоятельством похищения трости из красного дерева, Старков сидел, опираясь на не менее прекрасное произведение  цвета слоновой кости, иссеченное китайскими иероглифами. Зажав палку между коленями,  он указывал двумя мизинцами на границы некоего отрезка и пояснял:
- Это восточный аналог нашей поговорки «Тише едешь, дальше будешь», дословно звучит так: «Дорога в десять тысяч ли начинается с одного маленького шага».
Светлана Артемьевна сверлила старичка испытующим черным взглядом, что на самом деле (Ольга, наконец, в этом разобралась) означало не суровость, а всего лишь искренний интерес. Подоспевшую Лобенко она представила лаконично:
- Моя хорошая знакомая - Оленька, человек с восточной душой и европейским характером.  К сожалению, ее квартиру тоже ограбили.
- Что у вас украли, голуба! – поинтересовался Старков.
- Кое-какие украшения, вместе с перстнем, который, оказывается, был старинным…
- Ах-ах-ах! Эта потеря похожа на любовную разлуку. Ты начинаешь понимать, насколько Он дорог, только после того, как Он покидает тебя… - Старков говорил пафосно, но искренне. И Ольга, и Светлана Артемьевна это почувствовали.
- Но вы-то, наверное, тоже расстроились, хотя и знали, чем обладаете…
-  Не совсем так. – Старков воздел палец к небу и помахал им. - Видите ли, Оленька, в некоторой степени мы с вами собратья по несчастью. Вы, наверное, догадались, я коллекционирую интересные палочки, -  Валентин Николаевич приподнял трость цвета слоновой кости над полом, - И, если следовать тому же сравнению с  амурными делами, то у меня целый гарем «любовниц». Нет, не то, чтобы я не дорожу каждой из них в отдельности… Понимаете, здесь скорее проявляется не жалость утраты, а некая досада… Ведь «фанатик», - разрешите, я теперь тоже буду его так называть, - обернулся он к Светлане Артемьевне, та кивнула, -  «заказал» именно трость из красного дерева с рукояткой в виде головы орла, остальные, более старые и более ценные, не тронул. О чем это говорит?
- О том, что он в тростях, как свинья в апельсинах, - подметила Ольга.
- «Свиньями в апельсинах», голуба, были исполнители, позарившиеся на жалкую пачку казначейских билетов, - он снова замахал указательным пальцем. - Но заказчик знал, что хотел получить. Ему почему-то понадобилась именно эта палочка. Для меня она была «одна из», а для него – «единственная». Значит, я - специалист по антиквариату - что-то в ней  проглядел, что-то о ней не узнал. Вот теперь часами пропадаю в архивах, библиотеках, встречаюсь с искусствоведами: пытаюсь понять, что за загадка таилась в моей трости…

Супруги Чижовы, Свистунов и Отводов пришли практически одновременно. Едва успели всех друг другу представить, подоспел и Городец.
Давать слово решили по порядку, начиная с жертвы самого первого ограбления:
- Трость XVIII века я приобрел на аукционе в Петербурге восемь лет назад, - сообщил Старков. Расспрашивать, откуда у прежнего владельца антикварная вещь, в наших кругах не принято. Времена были не самые удачные, кто-то с последней семейной реликвией расставался, кто-то начинал заниматься перекупкой, чтобы прокормить детей… Проверили только, чтобы трость не числилась украденной. В каталоге было отмечено, что некогда она принадлежала фавориту Елизаветинского двора графу Шварину. Вот и все, что знаю.
Подошла очередь худощавого и немного сутулого Николая Городца. Он встал, огляделся, вспомнил, что Старков говорил сидя, снова сел. Достал носовой в синюю полоску платок и высморкался. Супруги Чижовы синхронно скривили ротики.
- Крест я получил от отца, Ивана Арсеньевича Городца. Батяня, хоть и воспитывался в детдоме, все же утверждал, что эту вещицу, зашитую в игрушку, успела ему передать родная матушка. Звали ее Дарьей. Якобы неведомая мне баба Дарья зашила крест в игрушку. Больше мне ничего не известно. Даже, почему отец в детдом попал, что с бабкой стало, - не знаю. Что крест собой ценность представлял – впервые услышал от следователя, соответственно и взболтнуть, по пьянке, гм-м, об его дороговизне никому не мог… Извините, в поезде продуло, - Городец снова достал платок и снова высморкался. Глаза Чижовой увлажнились, она повернулась к мужу и стала что-то торопливо наговаривать на ухо, тот кивал головой.
Ольга Лобенко повторила все, что прежде рассказывала о перстне Светлане Артемьевне, а майор Свистунов добавил, что известно также о поиске преступником некоего изумруда, который прежде, скорее всего, был вставлен в перстень о двенадцати зубчиках в форме трилистника вместо аквамарина. Городец продолжал сморкаться, Чижовы поглядывали на него и ерзали на стуле. Наконец, настала и их очередь. Дородная Мария Алексеевна поднялась павой и с достоинством произнесла:
- Можно, я вначале не совсем по делу, - пальцами поправила локоны у виска, - О личном… - Все дружно закивали, - Вы меня, конечно, извините, Николай… Иванович – Городец вжал голову в плечи: что еще хочет сообщить ему эта напыщенная столичная штучка?
- Вы, Николай Иванович… как бы это выговорить… В общем… Короче…
 На выручку оробевшей супруге пришел Станислав Евсеевич:
- Вы - брат моей жены, кхе-кхе, не родной, конечно, где-то в четвертом колене, нужно посчитать поточней.
- Мне придется очень подробно пересказать один эпизод из похищенного дневника, - Мария Алексеевна справилась с охватившим ее волнением и говорила уже довольно ровно и внятно. - Наши с вами бабушки, Николай, были двоюродными сестрами, обе жили в родном для госпожи Лобенко Нижнем Тагиле и дружили, лен не делен. Все шло у них ровно и гладко вплоть до 1937-го года, пока за Дарьей Никитичной и Арсением Потаповичем, вашими, Николай, бабушкой и дедушкой, не приехал «Черный воронок». Из тюрьмы ни он, ни она не вышли, и что с ними стало – действительно никто не знает. Моя же бабушка, Евдокия Алексеевна, подробно описала вышеупомянутое событие в своем дневнике, равно как приключившееся в то же время несчастье с ее дочерью Светланой, моей мамой. На следующий после ареста день Евдокия забрала пятилетнего сына двоюродной сестры к себе. Но через неделю ей объявили, что Ивана отправят в другой город, в детдом, чтобы он окончательно забыл о своих родителях - врагах народа. Женщина поплакала, поумоляла представителей власти не делать этого, но ничего поправить не смогла. Собрала немногочисленные пожитки племянника и, дав ему в руки тряпичного медвежонка, велела беречь игрушку. Паренек и сам помнил, что мать зашила в косолапого некую семейную реликвию.
- Крест?
- Крест, Николай, крест! Хотя в бабушкином дневнике он всегда упоминался лишь как «реликвия», я помню его подробное описание по рассказам своей матери: медный оклад, несколько разномастных самоцветов и один зеленый нефрит в центре. Этот нефрит был очень похож, по цвету и по размеру, на изумруд из серебряного перстня бабушки Дуси… И перстень, и тем более крест, всегда были спрятаны от посторонних глаз, сами понимаете, атеистическо-коммунистические времена, богатые безделушки не в чести, тем паче, религиозные атрибуты…
Но беда не приходит одна. Потеряв любимую сестру и племянника, Евдокия Алексеевна едва не рассталась с дочерью Светланой. Утром, сразу после того, как Ивана забрали в детдом, Светлана, как обычно, пошла в школу. Как правило, с уроков ее забирала Евдокия. Но в этот раз явился некий мужчина. Учителя, знавшие обо всех перипетиях, приключившихся с семейством накануне, уже ничему не удивились. А девочка объяснила, что знает «дяденьку», он как-то приходил к ним домой. Девочку спокойно отпустили.
- Это оказался «стукач», – со знанием дела предположил Старков.
- Может быть, и «стукач». Дневник об этом умалчивает. Во всяком случае, во время первого посещения, о котором упомянула Света, он представился «любителем истории», сотрудником столичного музея, пишущим научную работу о старинных украшениях. Его напоили чаем, но ни о каком перстне и, уж тем более, кресте ему не рассказали.
Из школы «любитель истории» увез Свету в заброшенный домик в лесу. Девочка следовала за ним покорно, ей объяснили, что там ее спрячут вместе с троюродным братиком, которого, на самом деле, ни в какой детдом не отправили. Но братика в домике не оказалось, тут уж и восьмилетняя девочка сумела понять - ее похитили.
Евдокия получила записку с требованием обменять имеющийся у нее перстень с изумрудом на дочку. Пока размышляла, заявлять ли в милицию, или выполнить требования шантажиста, ей сообщили, что дочку нашли на обочине дороги, она доставлена в больницу с воспалением легких.
- Сбежала девчушка-то? – порадовалась Светлана Артемьевна.
- Как только бандит вышел отправить вторую записку, с указанием места и времени встречи, выскочила в окно.
- Что ж он не подумал, что пленница может дать деру? -  возмутился Отводов.
- Так зима была. Похититель предусмотрительно забрал ее верхнюю одежду и обувь. А девчонка сиганула прямо в школьной форме да шерстяных носках.
- Да уж, покойная теща, Царство ей небесное, очень гордилась этим поступком и до последних своих дней «потчевала» рассказом о смелом побеге всех, кому хватало терпения ее слушать, - Мария Алексеевна бросила на мужа суровый взгляд и тот моментально умолк, она же продолжила:
 - Мама стала выбираться из леса к дороге. Через сорок минут, проведенных на двадцатиградусном морозе, вышла к обочине…
- Ох, дела! Сорок минут на двадцатиградусном морозе, в одном платьице и носках?! - запричитала Светлана Артемьевна.
- Ее спасли две вещи. Первое, она все время бежала, не останавливалась. Второе, в подобравшей ее телеге ехала педиатр из города. При враче были теплые вещи, медикаменты и спирт, которым она растерла Свете промерзшие ноги.  Похоже, Оля, это была твоя бабушка…
- Евдокия Алексеевна подарила ей перстень, - подтвердила Лобенко.
- Баба Дуся и в дневнике об этом написала, мол, «судьба перстня – помогать в несчастье, и чтобы невзгоды не имели возвратной силы, с ним нужно вовремя и легко расставаться».
- Но почему же ни я, ни мама не помним о том, что перстень был с изумрудом. Куда же камень подевался?
- Не знаю. В дневнике про это ни слова.
- «Любителя истории», разумеется, не нашли? – поинтересовался Свистунов.
- Разумеется. Больше в Нижнем Тагиле его никто не видел.
- Не сомневаюсь, что «фанатик» имеет к нему непосредственное отношение, - подытожила Светлана Артемьевна, поправляя на плечах цветастый Павловопосадский платок.
- Я тоже не сомневаюсь, - поддержал бабушку внук.- Раз он украл и крест, и дневник, значит, как и мы, склонился к мысли, что изумруд был заменен аквамарином  как раз в злосчастном тридцать седьмом.
- Однако он был осведомленнее всех нас. Ведь найти крест ему не составило труда. Смею предположить, что он был в курсе местонахождения моего дяди Ивана, - Марии Алексеевне стало неловко от мысли, что чужой человек отыскал ее брата, а ни она, ни ее мать, ни бабушка этого сделать не смогли.
- Думаю, он и был причастен к переезду мальчугана в детдом чужого города, - гнул свою линию Старков, - и хуже всего то, что последняя ниточка, за которую можно было бы зацепиться – дневник - теперь в руках у этого бандюги. Я, как человек, подолгу работавший с архивами, не сомневаюсь, что в дневнике была некая информация, указывающая на замену камня, пусть не прямая, пусть зашифрованная…
Свистунов возразил:
- Если замену совершила бабушка Марии Алексеевны, а не Ольги Лобенко.
- Я звонила маме, про кражу ей пока ничего не сказала, но расспросила про перстень. Под невинным предлогом. Мол, мне кажется, что бабушка говорила, будто некогда вместо аквамарина изумруд стоял… Она категорически это отрицает, утверждает, что ничего подобного от своей матери никогда не слышала.
Свистунов, встал, расправил плечи:
– Что ж, позволю себе подвести некий итог сегодняшней встречи. К счастью, она оправдала наши надежды. Многие «загадки» раскрыты. Осталось два невыясненных, но самых важных для следствия вопроса: где изумруд; и какое отношение к делу имеет деревянная трость господина Старкова. И здесь нам, опять-таки понадобится ваша помощь. Прояснением ситуации с подменой камня я бы попросил заняться Ольгу Лобенко и чету Чижовых. Первая пусть подробнее переговорит с родителями. Вторые – постараются припомнить новые подробности из дневника. Вы, Валентин Николаевич, надеюсь, продолжите штудировать Питерские архивы. Если понадобится, мы обеспечим вам доступ и в Московские…
- Конечно, понадобится, с превеликим удовольствием!- обрадовался Старков.
- Вот и славно. Вам, Николай Иванович, а также вашей кузине, так что ли это родство правильно называется, я обещаю по своим каналам разузнать, что стало с репрессированными бабушкой и дедушкой. На сегодня все. Всем спасибо!
Народ расходился группами. Отводов отправился вместе со Свистуновым к нему в кабинет, им еще предстояло поделиться своими впечатлениями от встречи. Чижовы увезли сморкающегося Городца на собственной машине, в гости («У нас есть замечательный липовый мед!»). Ольга спустилась на улицу  вместе со Светланой Артемьевной и Старковым. Однако вскоре троица распалась: Старков поймал такси (предлагал подвести и дам, но те отказались). Лобенко со старушкой уже подходили к метро, когда у Ольги зазвонил мобильный:
-  Ну что, душегубка, не желаешь пообщаться со своей жертвой? – Ольга моментально узнала голос, хотя он и был нарочито изменен.
- Верочка! Как ты?
- Больной скорее жив, нежели мертв! Меня перевели в общую палату. Приезжай срочно! Есть что обсудить!
- Бегу! – Ольга отключила трубку и шагнула в подземку. Они со Светланой Артемьевной сели на разные ветки, Лобенко так и не поняла, всерьез назвала ее подруга «душегубкой» или пошутила…


Продолжение...
promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 93
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…

Шкатулка с секретом. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Ораниенбаум, 1758-ой год.
1758-ой год был назван в Петербурге годом «банановой диеты». Анклебер-таки добился своего, в оранжереях возле Летнего дворца на высоких зеленых стволах с большими листьями зажелтели крючковатые плоды. Первую гроздь Андрей положил на стол Ее императорского Величества как раз к праздничному рождественскому обеду. Затем бананы подавались к императорскому столу почти повседневно. И, уж тем более, без них не обходился ни один праздник.
17 июля в Ораниенбауме состоялся грандиозный бал, специально к нему из столицы Анклебер лично доставил целый воз бананов. Екатерина Алексеевна заявила, что «желает вдосталь насытить своих гостей заморским фруктом». А придворный повар приготовил из сладкой мякоти великолепный десерт: вместе со своими помощниками, обходя поочередно все столы, он посыпал разрезанные пополам плоды сахаром, поливал их ромом и тут же поджигал. Когда огонь стихал, банан оказывался погруженным в липкую пряную подливку.
[Читать дальше...]- Ну-ка, ну-ка, что за диковина? – вопрошал сизоносый жирный господин в темно-зеленом кафтане с красными обшлагами и оторочкой, - Ну-ка-с, на дыбу его, шельмеца! – он попал зубцами вилки в половинку банана лишь со второго раза, надкусил. – О! Недурственно! Весьма недурственно! Ик!
- Чудеса, поистине чудеса творит наша наука, - отозвался другой гость, с проседью на висках, в василькового цвета мундире. – Нынче мы кусочек дальней горячей страны в свои сады перемещаем, а завтра, глядишь, сами далеко окажемся…
- В смысле-ик, завоюем новые земли-ик, как при батюшке Петре Алексеевиче-ик? – «сизоносому» банан в жженом сиропе пошел, кажется, не совсем на пользу.
- Да при чем тут земли, и паче оных войны? Может быть мы небеса завоюем?
- В птиц, хе-хе-ик, превратимся, летать начнем?
- Ну, зачем же в птиц. Не обязательно летать.
- Что ж тогда?
«Васильковый мундир» замешкался, видно, сам не ожидал от себя этакой словесной прыти:
- Э-э-э, может быть, мы тучи научимся останавливать!
- Ну, бананы-ик, оно вкусно-ик, новые земли – выгодно-ик, а тучи-то нам зачем?
- Чтобы дождь в ином месте пролился. Вот какой ливень днем был! Вы желали бы, чтобы он сейчас состоялся?
- Упаси Боже!
- И я не желал бы. А паче всех, наверное, не желала бы Екатерина Алексеевна, как хозяйка бала. Вот она и наказала бы своему какому-нибудь Зоншенку*: «Останови-ка, голубчик, тучу, дабы она еще над морем пролилась! Там все одно сыро».
- Чем же он остановил бы-ик?
- А чем солдат останавливают? Ядром из пушки! Туча устрашится, встанет, и тут же промочится! – «васильковый мундир», крайне довольный собственными умозаключениями, отправил в рот кусок политого жженкой банана, поднял опустевшую вилку над головой. – Наука!
Сидящие за столом оживились. Почтенный лысеющий господин в лиловом сюртуке тоже решил блеснуть просвещенностью:
- Кстати, о науке и о единении человека с животным миром… В Швеции нашелся чудак, фамилия у него такая, русская, не то полоса, не то рубеж… Так вот этот Полосатов утверждает, будто бы человек и обезьяна – дальние сродственники. Будто бы все люди раньше были обезьянами.
За столом - приглушенный хохоток.
- По всей ви-ик-димости, именно потому нам столь приятственны бананы-ик, - процедил «сизоносый».
Опять хохот.
- Ну, может быть, чернь и имеет родственные связи с обезьянами, но человек благородный? Позвольте усомниться! – важно замотал головой «васильковый мундир».
Собравшиеся за столом никак не успели отреагировать на замечание подвыпившего соседа, со стороны аллеи послышалось тактичное покашливание, все разом повернули голову. В шаге от компании стоял высокий белокурый мужчина в коричневом сюртуке. Это был Андрей Анклебер, и он явно все слышал. Завидев обращенные на него взоры, смутился. Но быстро справился с сиим замешательством и счел нужным пояснить внезапно возникший интерес к дискуссии:
- Смею заметить, если я правильно Вас понял, речь идет об известном шведском натуралисте Карле Линнее…
- Точно, Линеев, так его звали!
- Так вот, господин Линней весьма уважаемый человек, составил классификацию всего растительного мира.
- Это как?
- Ну, скажем, заявил, что роза – дальняя сродственница шиповника. И оказался абсолютно прав. Так что я склонен верить этому ученому. Коли он утверждает, что и между людьми да обезьянами существует некое когнатство, знать, так оно и есть.                                                          
- А мы склонны верить вам, господин Анклебер, нынче в Санкт-Петербурге вы для нас самый авторитетный ботаник. Присаживайтесь, за нашим столом как раз имеется свободное место, - он отодвинул пустеющее кресло, - Скажите, а как вы полагаете, появится на нашем небосклоне предсказанная Галеевым комета, али нет? – в манерах лысеющего господина присутствовало явное пристрастие к переиначиванию иностранных фамилий на русский манер.
- Господин Галлей, Царство ему небесное, подсчитал, что аккурат в рождественский пост пролетит. И, если он окажется прав, это станет величайшим открытием в астрономии. Ведь сие будет означать, что некоторые хвостатые звезды вовсе не падают с небес,  и даже не просто пролетают мимо, а следуют по одному и тому же определенному, замкнутому пути.
- А беды, которые кометы несут на хвосте, тоже будут повторяться циклом? – снова встрял в разговор «васильковый мундир».
- Помилуйте, какие «беды», мы же с вами люди грамотные, неужто будем полагаться на всякие суеверия? – но окружающие испуганно зашикали на садовника. То, что мог говорить баловень императорского двора, другим, зачастую, возбранялось даже слушать. Ведь всем было известно, кто самый суеверный человек в государстве. Да и комета над ним, этим человеком, уже однажды пролетала.

Х Х Х Х Х
Почти два года назад, 2 октября 1756 года Елизавета Петровна увидела на небе отчетливую светлую точку с горящим хвостом. «Это знак, скоро и я упаду со своего трона, как эта комета падает сейчас с неба», - подумала мнительная императрица и, вцепившись в икону, забормотала какие-то молитвы. Через три недели с ней случился приступ. Она осела в обмороке, лицо помертвело, из груди вырывались хрипы. Государыню долго не могли привести в чувства. Несколько месяцев она провела в постели. Приступы повторялись один за другим, почти ежемесячно. Болело все: голова, грудь, живот, ноги… Одни полагали, что с императрицей случился апоплексический удар, другие ссылались на воду в животе (заболевание, считавшееся явным предвестником смерти), третьи говорили о быстро разраставшейся опухоли во чреве.
Больше ей не суждено было щеголять в модных платьях с узкой талией. Шнуровка корсета доставляла ей нестерпимые муки. Императрица приказала сшить себе несколько балахонов, в них и появлялась на люди.
Кто займет трон? Сей вопрос стал самым обсуждаемым в околодворцовых кругах. Понятно, по закону бы, Петр. Но слишком многим этот вариант не нравился.                                                      
Те, кто мог хоть как-то повлиять на итог борьбы за корону, строили свои планы и козни. Графы братья Шуваловы, например, собрали тридцатитысячное войско, с тем, чтобы вызволить из темницы заточенного там Ивана VI. Тому удалось поцарствовать, не вылезая из пеленок: в три месяца от роду он стал императором, разумеется, при регентах, - в год и три месяца его с трона свергли и заточили в крепость. Теперь Иван подрос, достиг мужеской зрелости. Одного не учли заговорщики: юноша взрослел в тюрьме и не получил ни должного образования, ни опыта, дабы править Россией. Впрочем, возможно, именно на это и рассчитывали братья-графы, полагая, что им, как главным сподвижникам, при дележке «пирога власти» достанется самый лакомый «кусок».
Испуганный планами Шуваловых, Петр прибежал к жене. Он всегда спрашивал ее совета в сложных ситуациях… И Екатерина его волнение уняла. Она ровным спокойным голосом, с точностью до каждого часа, описала все свои действия в случае смерти императрицы. Вначале она заберет Павла и поместит его под надежную охрану. Потом известит пятерых подкупленных ею гвардейских офицеров о том, что  ей нужна помощь. И те явятся, прихватив с собой солдат… Тем временем она вызовет коменданта дворцовой охраны и, поставив его перед фактом смерти государыни, заставит присягнуть на верность Петру…
Простодушного Петра отнюдь не насторожила хладнокровная продуманность плана. Да и Екатерина не хитрила. Хотя она и понимала, что все упомянутые люди верны именно ей, а не ее супругу, Великой княгине все же пока не хватало дерзости строить прожекты относительно собственного воцарения. Она полагала, что поначалу будет «править» Россией посредством бесхребетного и недальновидного, почти всегда пьяного, муженька, управляя им как куклой в ярмарочном балагане. «Если уж он просит у меня совета даже в том, как украсить спальню к приходу его очередной воздыхательницы, разве он сможет управлять государством без моей помощи?»

Х Х Х Х Х
Дабы упрочить преданность сторонников и обезоружить противников, в Ораниенбаумском саду (том самом, который три года назад Великая княгиня начала возводить собственными руками) был затеян грандиозный бал.
Конечно, официально это гулянье Екатерина Алексеевна устраивала под благовидным предлогом «разогнать сплин у своего муженька». Петр в последнее время пребывал в некотором унынии. То ли его удручала третий год тянущаяся война  между Россией и Пруссией (причем его любимая Пруссия с некоторых пор все чаще сносила поражения, а в январе 1758 года была взята и ее столица – город Кенигсберг), то ли наметились какие-то раздоры с любовницей - графиней Елизаветой Воронцовой? Так или иначе, Екатерина Алексеевна заявила, что желает развеселить супруга, и разослала кучу приглашений в Петербург и Кронштадт.
Она ухнула на пирушку пятнадцать тысяч рублей. Это была колоссальная сумма, особенно, если учесть что на весь год для личных нужд ей выделялось из казны всего тридцать тысяч.

 Широкие столы были расставлены прямо вдоль большой липовой аллеи. Едва разнесли первое блюдо, вдалеке поднялся занавес, и из-за него выкатилась огромная колесница. Тяжеленная. Мужики сколачивали ее из дерева две недели. Спланировал сие сооружение сам Ораниенбаумский архитектор Ринальди. На колеснице помещались шестьдесят человек музыкантов и певцов. Вокруг отплясывали еще несколько десятков танцоров и танцовщиц. Чтобы перемещать повозку потребовалось двадцать быков. А чтобы быки не выглядели слишком  мрачными, им на шеи, да на рога напялили цветочные венки.
Когда колесница поравнялась со столами, в небе над ней выплыл месяц. Все решили, что предусмотрительная хозяйка распланировала даже это явление природного светила. Тем не менее, тьма не спешила опускаться на землю. В эту пору в Ораниенбауме заканчиваются Белые ночи. Небо лишь успело слегка посереть, тени стали мрачнее, да предметы туманнее. Никаких особых хлопот это не принесло. Разве что, кое-кто из гостей, перепутав, вместо маринованных помидоров отведал красный перец, но не более того.
После второй очереди блюд, забили в котлообразные литавры. Откуда ни возьмись, выскочил скоморох, с бубенцами на четырехконечном колпаке: щеки нарумянены, на носу черные рисованые конопушки. Погудел в дудку и ну кричать:
- Люди добрые, гости желанные!
К палаткам спешите, подарки получите!
Девицы-красавицы, кому что нравится?
С краю поляны действительно стояли две палатки, стилизованные под маленькие домики, с появлением скомороха створки окон в палатках откинулись, занавесочки распахнулись. В одном окошке появилась бородатая голова дворника Федора, в другом – круглое личико Татьяны.

Анклебер, пользуясь благоволением Великой княгини, взял с собой на праздник жену придворного конюха. И, чтобы женщина чувствовала себя увереннее среди знатных дам да их кавалеров, подарил ей маленькую шляпку «Бержер», последний крик моды: блин из тонкой соломки с загибающимися кверху краями, в центре - полусфера из голубых и розовых цветочков. Снизу, ровно под тульей, – маленький жесткий ободок, от него идут две голубые атласные ленты (шляпка крепится на самой макушке, чтобы не спадала, ленты завязываются под косой в бант).
Даже сама Екатерина Алексеевна, когда столкнулась с женой конюха в саду, окинула ее фасонистый головной убор завистливым взглядом. А может быть, это Татьяне только показалось? Одно точно, Великая княгиня поручила ей ответственейшее дело:  презентовать самые хрупкие изделия – фарфоровые статуэтки: розовощеких ангелочков, белокурых Лелей, да собачек с кошечками… И Татьяна считает, что шляпка в этом доверии сыграла не последнюю роль.

Завидев первых гостей, направляющихся к палатке, Татьяна запустила руку в плетенку и вытащила одну из статуэток наугад. Попался  пятнистый котенок с розовым бантиком на шее. Подняла его над головой, повертела, так, чтобы заиграли реснички из сусального золота… Да пожадничала, этакую финтифлюшку да ее бы Прохору, вот мальчуган порадовался бы! Татьяна скорехонько припрятала котеночка в карман фартука. Метнула глазками, не видал ли кто?
Федору досталась раздача разномастных подарков. Он разложил на «подоконнике» по экземпляру от всего имеющегося в наличии: гребешок для волос, брошь, веер, портупею, перчатки из гаруса*…  «Нехай сами выбирают, кому что любо!»
По замыслу Екатерины, все эти безделицы должны были оставить добрую память о празднике у каждого, кто на нем присутствовал. Приглашенные на бал и вправду радовались гостинцам, будто дети малые. Гофмейстерина Анна Никитична Нарышкина еще днем наказала Федору отложить для нее  кораллового цвета шелковый бант. Теперь же, получив заветный презент, тотчас пришпилила его к лифу.
Очень пожилая дама с седыми кудряшками и скрипучим голосом, оную под руки вели двое слуг, отвесила Татьяне комплимент, поинтересовавшись, нельзя ли вместо фарфоровой статуэтки забрать очаровательную соломенную шляпку с ее головы. Жена конюха зарделась. На минуту задумалась, что ответить? «Великая княгиня наказывала быть со всеми любезною… Э! Будь что будет! Пущай от двора отлучают, пущай розгами бьют! Не отдам шляпку. Жалко!» Но отказывать почтенной госпоже не пришлось. Та, с хрипотцой хихикнув, переменила желание:
- Ну, а коли не шляпку, отыщи мне, душенька, девицу, такую же молодую да красивую, как и ты, - Татьяна снова покраснела, но, недолго порывшись в плетенке, достала из нее фарфоровую пастушку.
Параллельно с седой старухой, щедрой на комплименты, граф Шварин взял у Федора белые перчатки, и тут же передарил их  почтенной женщине. Оказалось, они хорошо знают друг друга.
- Благодарю Вас, Илья Осипович! Мне теперь без перчаток никак не обойтись, - она сделала знак слугам удалиться, ухватилась за запястье графа, граф – за свою деревянную трость, оба не спеша пошли в сторону пейзажной части парка. - Времена, когда моя оголенная ручка могла вскружить голову мужчине, закончились почитай лет сорок назад. Теперь уж ее надобно прикрывать материей…
- Ваша ручка будет сводить меня с ума до скончания века. – Граф приложился губами к морщинистой коже. А дама вдруг остановилась взором на дальних кустах и дернула Шварина за кружевной рукав:
- Смотрите, сама императрица к нам пожаловала! – Следует отметить, не смотря на возраст, зрение почтенной леди оставалось превосходным.
 В кустах виднелся черный силуэт кареты. Когда глаза свыклись с темнотой, стало заметно императорский вензель на дверце. Окошко зашторено, но краешек занавески все же отодвинут. Значит, наблюдает…
- Может быть, стоит засвидетельствовать Елизавете Петровне свое почтение? -  спросил совета у старушенции Илья Осипович.
- Зачем? Императрица для нас – прожитый день. Глядеть надобно вперед, а не назад!
- Но… Все-таки… императрица, пока…
- Ненадолго! Вы, граф, лучше бы поболе пеклись о нашем предмете. Надеюсь, вы не запамятовали, ради чего приехали в Россию?
- Я помню, баронесса…
- Уже почитай тридцать лет помните, и ничего не предпринимаете!
- Ничего не получается предпринять!
- Так надобно действовать отчаяннее! Скажите, граф, Вы заметили, в каком платье сегодня Екатерина Алексеевна?
- В голубом… А что?
- А то, что к голубому более подходят сапфиры, нежели изумруды! Понимаете, к чему я клоню? Ладно, лучше расскажите, как там поживает наш хромоножка, на свободу не рвется?
- Куда там! Тих, безволен! Ест мало. Не шумит. Хлопот с ним никаких…
Далее разговор ускользнул от любопытных ушей Татьяны, во-первых, граф с почтенной баронессой отошли слишком далеко; во-вторых, все ее внимание поглотила неожиданная весть: сама императрица зрит ее сейчас в прелестной шляпке «Бержер». А уж Ее Величество толк в моде знает! Но тут к палатке подошли очередные просители подарков, жена конюха нагнулась за ними к плетенке, а когда распрямилась, кареты среди кустов уже не было.

Х Х Х Х Х
После бананового десерта было решено совершить небольшой променаж, оценить планировку сада.
Архитектор Антонио Ринальди, немолодой человек с большим покатым лбом и спадающими на спину черными кудряшками, принявший эстафету обустройства территории после самой Екатерины Алексеевны, с удовольствием рассказывал о своих достижениях:
- Липовая аллея, идущая строго на юг от каменной залы – это центральная ось. Коли желаете – рубеж между порядком и хаосом. Видите,  справа - ровные дорожки, круглые клумбы, подстриженные кустарники? Это французская часть парка, регулярная, геометрически выстроенная. А слева от аллеи – пейзажный парк в аглицком стиле: буйно ветвящиеся деревья, трава, цветы, которые росли здесь и доныне…   Кажется, будто рукой человека ничего и не тронуто…
- Я слышала, в Европе регулярные парки ныне не в моде… - сложив веер, произнесла младая особа в платье из тафты цвета стрекозиных крыльев с тройным слоем кружев по краю рукавов и «Эшель»* на корсаже.
- Совершенно верно, - глаза Ринальди всегда изливали восторг, но тут они просто обожгли даму искрами восхищения. - Однако в России к ним привыкли. И я пустился на эксперимент. Впервые в истории соединил на смежных территориях два противуположных по принципу обустройства парка, – в окружавшей архитектора толпе послышался гул, означавший, что слушатели осознали и по достоинству оценили его великий замысел, - Скажите, моя прелесть, вы любите кататься на санках? – Ринальди обратился с вопросом к особе с «Эшель».
- Зимой? Обожаю!
- И, поскольку вам не чужды европейские моды, вы, должно быть, уже наслышаны о «катальных горках»?
- О, да!
- Идемте! Я покажу вам, где запланировал построить такую же! Это будет изящный трехъярусный павильон, предназначенный для приемов, с крыши оного, по волнообразным скатам можно будет съезжать на самую землю…

 Екатерина подослала фрейлин послушать, о чем толкуют гуляющие гости. Фрейлины вернулись с лестной для Великой княгини новостью. Бал понравился всем без исключения. Приглашенные любовались подарками, нахваливали угощения и говорили, что вспоминать об этом вечере будут еще очень долго.
Что ж, теперь можно ненадолго передохнуть. Надобно отметить, чувствовала себя Екатерина Алексеевна не важно. После полудня супруга наследника вместе с гофмейстериной Анной Никитичной Нарышкиной решила проверить, все ли готово к предстоящему торжеству. Сели в кабриолет, подкатили к Нижним домам, рядом с которыми шло приготовление декораций. Нарышкина ловко соскочила с подножки, когда же за ней последовала Великая княгиня, лошадь дернулась, и повозку накренило, княгиня упала оземь. Нарышкина бросились к ней, ухватила под белы рученьки. Княгиня же только расхохоталась, отряхнула юбку, сделала вид, будто ей ничуточки не больно, однако внутри сильно струхнула: «Как бы вместо веселья не случилось беды. Как бы не выкинуть ребеночка». Великая княгиня снова была беременна.

Теперь же, по прошествии нескольких часов с момента падения, в животе явно что-то ворочалось и покалывало. О плохом думать не хотелось. И Великая княгиня приняла для себя безвредное объяснение: малыш начал шевелиться. Однако шнуровку корсета надо бы ослабить, да и ушибленную ногу не мешало бы размять. Взяв в спутницы все ту же Нарышкину, Екатерина не спеша направилась ко дворцу.
- На днях снова стук копыт слышала… Приезжал кто? – Анна Никитична повела истонченной черной бровкой и, не сдержавшись, прыскнула от смеха. Рассмеялась и ее собеседница.
- То должно пыть черт тебе примерещился! Мысли дурные в голофе носишь, вот и не спица по ночам, чудица фсякая околесица, - Великая княгиня старалась говорить спокойно, но запунцовевшие щеки выдали ее внутреннюю ажитацию. Обе они понимали, на чей ночной визит намекала гофмейстерина…

Польский посланник Станислав Понятовский был новым пристрастием Екатерины. Полная противоположность своего предшественника – Сергея Салтыкова: блондин, сдержан и учтив. Ценил в Екатерине не только ее внешние качества, но и ум. С ним можно было советоваться, от него можно было ожидать сочувствия. Правда, Станислав был на три года моложе своей возлюбленной, и мало искушен в делах амурных, но Великой княгине теперь это даже нравилось…

Станислав частенько навещал Екатерину в Ораниенбауме. Как-то раз, когда он под утро покидал великокняжеские палаты, его схватил пикет кавалерии и препроводил в покои Петра Федоровича.
- Что вас привело во дворец? Коварные планы? Злой умысел? Может быть, при вас имеются даже пистолеты? – наследник был настроен решительно. После допроса Понятовкого отпустили. Но боле наведываться в заветные чертоги он не решался.
Екатерина Алексеевна потомилась недолго, да и (чего не сделаешь ради любви), пошла на переговоры с любовницей мужа. На одном из приемов она шепнула на ухо Елизавете Воронцовой:
- Фам так легко было бы сделать фсех нас счастлифыми.
Та вмиг поняла, что имелось в виду. В тот же день польский посланник предстал перед наследником российского престола.
- Не безумец ли ты, что до сих пор не доверился мне! Думаешь, я стал бы ревновать? Я записываю во враги только тех, кто желает мне смерти. Ежели ты к ним не относишься – будешь мне другом. Ну а теперь, коли мы друзья, стоит позвать еще кое-кого, - и он вытащил из личных покоев Екатерину, не дав ей опомниться и надеть под распашной капот* чулки и юбку. Ткнул пальцем в Понятовского:
- Вот он. Надеюсь, теперь мною довольны!
В августейшей семье ненадолго наступил мир. Станислав стал приезжать в Ораниенбаум почти ежедневно, поздно вечером. По потайной лестнице поднимался в комнату Великой княгини. Там они ужинали вчетвером, вместе с Петром Федоровичем и Елизаветой Воронцовой. После трапезы наследник вставал из-за стола, утирался салфеткой:
- Теперь, дети мои, я вам боле не нужен, - брал свою любовницу за руку и удалялся.

Х Х Х Х Х
Сегодня на бал Понятовский приехать не смог. Екатерина по нему скучала. Петр резвился с любовницей. А хозяйка праздника чувствовала себя одинокой. Всю дорогу от накрытых яствами столов до дворца вспоминала встречи со Станиславом. Нарышкина в это время без умолку болтала. Про то, как промокла во время минувшего ливня, про шутки своего деверя, известного балагура Льва Нарышкина, про влюбленности графа Шварина:
- Вы видели, как он обхаживал седовласую баронессу Оксендорф?
- Ну и что?
- Говорят, ей уже восемьдесят. И она ужасная зануда.
- Мошет быть, это всего-нафсего дань фешливости?
- Ага, конечно, дань… Да он вечно таскается не за теми юбками, которые могут быть ради него приподняты…
- Анна Никитишна!
- Что я такого неприличного сказала? – округлила та глазки. - Это все знают! Вы что позабыли, как он возле Елизаветы Петровны кружил? Проходу ей не давал! Если та замышляла путешествие, отправлялся следом. Присутствовал на всех без исключения придворных балах и даже предлагал свою помощь в столь прозаичном деле, как сбор поклажи при переезде.
- Почему же, помню. Я тогта только приехала в Петербург. И таже жалела Илью Осиповича, решиф, что тот безответно флюблен в императрицу.
- Видимо, граф Шварин, почувствовал ваше к нему расположение, потому что лет шесть назад его пыл к Ее Величеству внезапно остыл и переметнулся на вас, Ваше Высочество. Ну, вы подумайте: стареющий и небогатый граф-скрипушник* и молодая красавица, супруга наследника престола. Неужели он на что-то рассчитывал?
- Не знаю, но поначалу меня это таже забафляло…
- Да и нас тоже. Двор пришел в некоторое оживление, распространяя анекдоты про вашего нового воздыхателя…
Нарышкина с Екатериной тем временем вошли во дворец, поднялись по лестнице наверх, открыли дверь, ведущую в покои Великой княгини…
В углу, за ломберным столиком, сидел граф Шварин, крутил в руках шкатулку Великой княгини, заостренным ногтем мизинца пытался поддеть ее крышку.
- Здравия желаю! – с престарелым графом едва родимчик не приключился. Он выронил шкатулку из рук, и вытянулся по стойке смирно.
- Илья Осипофич! Что это фы здесь делаете? – возмутилась Екатерина.
- Помяни черта, и он тотчас появится, - шепнула Нарышкина  на ухо спутнице. Та в ответ кивнула.
- Помилуйте, Ваше Высочество… Я разглядывал… маркетри*! – Шварин поднял шкатулку с пола.
- Фы, Илья Осипофич, так и не соизфолили отфетить на мой фопрос. Зачем фы вообсче яфились в мои покои? – когда Екатерина злилась, акцент проявлялся весьма сильно.
- Я вас искал! Вас нету. А тут шкатулка. Такая красивая…
- И зачем же фы меня искали?
Шварин мялся, и говорил явно первое, что пришло в голову:
- Совет. Мне нужен был совет…
- Какой?
- У меня… в доме… прислуга. Вздумала воровать. Как отучить прислугу от воровства?
Враль в преклонных летах выглядит весьма нелепо. А в том, что Шварин врал и говорил сейчас первое, что пришло в голову, никто из присутствующих не сомневался.
- Мне кажется, воровать здесь вознамерился кто-то другой! – Нарышкина выхватила шкатулку у Шварина и поставила на столик.
Граф сообразил, что выкручиваться бесполезно, нужно делать ноги и как можно быстрее.
- Что-то мне нехорошо. Воздух здесь… Спертый… Я лучше на природу, в сад…
Он вылетел из комнаты, словно угорелый кот. Забыл прислоненную к креслу трость. Вернулся, взял ее, опять бросился к дверям, споткнулся, тут же вскочил на ноги, опять побежал…

Дамы первым делом оглядели шкатулку. Цела ли?
К счастью, открыть, кроме самой Екатерины, ее никто бы не смог, замок был достаточно хитрым. И даже не один замок. Вначале нужно было надавить на правый угол красноватого ромбика, того, что расположен по самому центру опоясывающего орнамента. Только давить нужно ни в коем случае не ногтем, даже таким заостренным, какой был на мизинце у Ильи Осиповича, а тонкой булавкой. Откидывались крышка и передняя панель. Таким образом, обнажалась внутренняя коробочка, верх которой состоял из открытых ячеек со всякими дешевыми висюльками. Более дорогие украшения были спрятаны в выдвижные ящички.
Ящички имели миниатюрные железные капельки–ручки, дергать за которые, впрочем, было совершенно бесполезно. Они отпирались опять-таки нажатием, на пружинку, спрятанную под атласной подкладкой на тыльной стороне крышки.
Практически ежедневно, проделывая нудную процедуру извлечения украшений из их хранилища, Великая княгиня недоумевала, зачем нужны столь сложные меры безопасности в охраняемом дворце? Теперь поняла: осмотрительность не бывает излишней.

- Это мне урок, - заявила Екатерина, - фпредь не буду оставлять шкатулку на фидном месте. И Шфарина боле принимать не стану. Зачем ему понадопились мои украшения? Хотел перепродать, потарить этой старой баронессе Оксендорф? Фзять на память или, не дай Бог, для форожбы?
- Для ворожбы?! Упаси господи! – дамы испуганно перекрестились, Нарышкина схватила из вазы с фруктами спелый желтый банан. – Только ворожбы нам не хватало! От злости даже есть захотелось!
- Еще хорошо не унес фесь ларец целиком!
- Побоялся, в карман-то его не спрячешь, - рассуждала Анна Никитична, дожевывая сахарную мякоть.
Супруга наследника престола в мыслях воздала хвалу мастеру, которому пришла в голову замысловатая идея с ключами-пружинками. И подумала о том, что в последнее время ее душа стала очень сильно походить на ту самую шкатулку с потайными ячейками. Только она одна знала, где и что в них лежит, и как они открываются.

Продолжение.

Жизнь сладкая и горькая. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, март 2000-го года.
- Древние римляне называли «банан» «фруктом мудрого человека», - с пионерским задором вещала голова с экрана, покачивая двумя легкомысленными хвостиками. Ольга заглянула в больничный телехолл в поисках Верочки, в палате той не оказалось. - Сегодня урожай бананов во всем мире - второй по величине, он уступает по весу лишь апельсинам, - говорящую голову затмил собой крупный оранжевый фрукт с пористой коркой, – и опережает виноград, - на экране появилась иссиня-черная гроздь.
Вера Малышева была действительно здесь. Сидела в углу, в большом кожаном кресле, подобрав под себя ноги, что-то вязала.
[Читать дальше...]- Привет! Вот тебе практически весь пьедестал почета, только помыть надо, - Лобенко плюхнула на колени подруге полупрозрачный пакет с только что упомянутыми телеведущей апельсинами, бананами и виноградом. Впрочем, там были еще и яблоки.
- Только фрукты? А мой любимый малиновый рулет, с начинкой из арахиса?
Ольга выжидала паузу. Нужно было срочно соображать, как действовать дальше. Если Верочка шутит, значит, и ей можно посмеяться. Хуже, если та говорит серьезно. Тогда придется оправдываться. Но каким образом? Разумного объяснения происшедшей подмене лакомства у Лобенко до сих пор не было. Пауза затягивалась.
- Рекорд по поеданию бананов на скорость принадлежит доктору Рональду Алкана из Калифорнийского университета. Он съел 17 бананов за 2 минуты. А в феврале 1946 года в Англии погибла девочка, съев всего четыре банана из первой партии, привезенной в страну после войны, - для полноты образа голове в телевизоре, точнее, ее шее, явно не хватало алого пионерского галстука.
- Наверное, у английской девочки тоже аллергия была. На бананы, - Лобенко указала рукой на экран, сама же не сводила глаз с подруги, следила за реакцией.
- Или под кожицу впрыснули яд… - Ольге показалось, что Верочка все же не шутит…
- Вер, я, правда, купила рулет в буфете и принесла его тебе, не распечатывая.
- «Ошибка завода-производителя», - так, кажется, решило большинство?
«Пионерка» в телевизоре продолжала тараторить, словно на уроке ботаники:
- Мы привыкли называть бананы фруктами, но, на самом деле, – это ягода. А банановое растение – крупнейшее из растений, не имеющих твердого ствола. Его размеры могут превосходить по высоте четырехэтажное здание.
- Давай выйдем, - кивнула в сторону двери Верочка, - Поговорить надо.
«Мужики после этого обычно бьют морду» - подумала Ольга и поплелась к выходу вслед за подругой.
- Ладно, расслабься, я тоже могла бы прежде, чем откусывать, посмотреть, что там такое, - жертва аллергии, наконец, сменила гнев на милость.
У Ольги словно Джомолунгма с плеч свалилась:
- Да уж! Или хотя бы понюхать…
- Нет, понюхать не могла. У меня уже три дня как нос был забит. Вдохнула нечаянно пудру, когда гримировала Кокошкина, - вот слизистая и воспалилась.
- Какого Кокошкина?
- Ну, этого, из «Русского поля».
- Как обычно, началась аллергия. Конечно, не такая ужасная как от арахиса, ну, что-то типа насморка. Помнишь, я еще всюду с платочком ходила.
- А! Теперь понятно, почему ты не почувствовала запах арахисовой пасты. Но цвет! Малиновая начинка должна быть розовой, а там была шоколадно-ореховая…
- Разве не знаешь, за работой я только цвета грима различаю. Это как в комбинированном кино: то, что важно – выделено яркими красками, остальное – полутона. К тому же, я была такая голодная, - некогда мне было его, рулет, рассматривать!
- Знаешь, мы, на всякий случай, остатки рулета и упаковку завернули в отдельный целлофановый пакет и положили в холодильник.
- Чтобы я после выхода из больницы доела?
- Нет! Вдруг ты в милицию надумаешь заявлять. Отпечатки пальцев там, и все такое…
- Не буду я в милицию заявлять. Я уже и врачам объяснила, что сама нечаянно выпечку перепутала.
- И все же, если предположить, что тебя кто-то пытался отравить…
- Тогда этот кто-то - либо ты, либо Саша Вуд?
- Я-то знаю, что не травила! А почему Вуд?
- Потому что он один оставался в гримерке, пока я бегала за новыми спонжами в хозблок.
- Может быть, кто-то как раз в это время и заходил…
- Ага, подменил рулет на глазах у Вуда…
По длинному больничному коридору два медбрата протащили громыхающую, пустую железную каталку, рядом бежала сестричка со сложенной простыней в руках. Парни завезли каталку в отделение реанимации. Девушка осталась стоять снаружи. Увидев Лобенко с Малышевой, подошла:
- Вы не могли бы на несколько минут удалиться?
Ольга просьбе удивилась, а Вера – ничуть. Пояснила шепотом:
- Опять кто-то коньки отбросил, сейчас в морг повезут, а нас прогоняют, потому что не хотят нам психику травмировать. Пойдем, здесь такое часто случается…
В палате у Верочки было четыре кровати. Две из них пустовали.  Соседка у окна, кажется, спала.
- Вер, а Вуд может на тебя за что-то сердиться? – тихо спросила Ольга.
- Ну, разве, за правду?
- За какую?
- Что, если будет и дальше так много пить, – вышибут его с передачи, к едрене фене,  да и с телевидения вообще. Мне ведь все его синяки под глазами видны. Но за откровенные слова все равно не убивают, правда?
-  За слова – редко, а вот за дела… Его сняли. И «Ларец» закрывают. Ты еще не знаешь?
Верочкино лицо вытянулось:
- Не-е-ет…
- Я хотела тебе об этом рассказать, как раз, в тот день.
- А что же с нами будет?
- Большинство станет работать над новым проектом.
- А меньшинство?
- К меньшинству, насколько я знаю, пока относится только экс-ведущий.
- Так, может, у Сашки крыша от горя, да с перепоя поехала? Лобенко в ответ только пожала плечами. У окна заворочалась и закряхтела соседка.
- Пойдем в телехолл, я там свое вязание забыла.

Медсестры «на страже» в коридоре уже не было, значит, покойника увезли. Девушки проскользнули в дверь «комнаты отдыха» - так было на ней написано.
- Отчего отдыхать-то? Можно подумать, в палатах больные трудятся в поте лица, - заметила Малышева.
 В телевизоре все еще вещала голова «пионерки»:
- В бананах содержится больше витамина бэ шесть, чем в других фруктах и ягодах. Известно, что этот витамин несет ответственность за хорошее настроение. Ешьте бананы и будьте счастливы!


Х Х Х Х Х
«23 марта 2000 года.
У меня началась сладкая жизнь!
 Нет, не в смысле «приятная». «Фанатика» пока не поймали. И я по-прежнему боюсь ходить по улицам, и мне по-прежнему кажется, будто кто-то за мной постоянно наблюдает.
Верочка отказалась заводить уголовное дело по факту ее отравления. Может быть, она приняла бы другое решение, если бы я рассказала ей, в какие передряги угодила. Но мне запретил Отводов. Он подозревает всех, с кем я знакома.
«Теоретически, даже Малышеву можно записать в «охотники за стариной», - сказал он. Ну не бред ли? Согласно его фантазиям, Верочка могла разыграть собственное отравление… Но даже, если это покушение с Екатерининским перстнем никак не связано, и даже, если это вообще никакое не покушение, а несчастный случай, - все равно «фанатик» крутится поблизости. Где уверенность, что Верочка, посвященная в подробности дела, будет держать язык за зубами? Так рассуждает Отводов, а я обещала его слушаться.
Что-то внутри меня беспрестанно шепчет: «Верочку пытались отравить, чтобы запугать меня». Кажется, это называется интуицией. Только домыслы в криминальное досье не подошьешь. Придется собирать факты.
Главным моим аргументом должно стать доказательство того, что малиновый и арахисовый рулеты приготовлены на разных предприятиях. План действий следующий:
Выкрасть из холодильника в Останкино остатки злосчастного лакомства.
Отправиться по адресу, указанному на упаковке и узнать, выпускает ли фабрика похожее изделие, но с арахисовой начинкой.
Если пункт 2 даст отрицательный результат, подтвердить его, обойдя кондитерские отделы крупных магазинов в поисках рулета с арахисом, идентичного отведанному Верочкой.
Первые два пункта я уже выполнила. Причем, даже не пришлось красть полусъеденный рулет. С разрешения Верочки он вместе с упаковкой был выброшен в корзину с мусором, откуда, улучив момент, я его и забрала.
 В фирменном магазине предприятия-изготовителя арахисовое лакомство нашлось, но это был прямоугольный бисквит с ореховой крошкой.
На третьем пункте я застряла.
Как было просто раньше, когда все товары в гастрономах прямо на глазах у покупателей заворачивались в одинаковую грязно-серую бумагу! В нашу пору (не даром Гридасовский «Картопак» процветает) упаковка приобрела размах модельного бизнеса. Слава богу, кое-кто предпочитает выходить в свет в прозрачной «одежде», - эти рулеты я разглядела прямо у кондитерских прилавков, не тратя на них ни копейки. Часть ассортимента отмела «по габаритам», остальные пришлось скупать.
Несколько дней подряд у меня были исключительно сладкие завтраки и ужины. (Обедаю я на работе.) Вначале поглощала лакомства в одиночку, потом  стала приглашать на чай Светлану Артемьевну. В конце концов, только разрывала пакеты, осматривала рулет, и относила его в отделение к капитану Отводову. Доблестные стражи порядка ели их сами, угощали потерпевших, и, иногда, задержанных, в награду за примерное поведение. А искомый рулет все не попадался.
Во время одного из чаепитий состоялся интересный спор со Светланой Артемьевной. И все про ее любимую Екатерину. Бабуля посмеялась над моей затеей отыскать производителя рулета. Напомнила мне о правиле «Плыть по течению и созерцать». На что я ей возразила:
- Если бы Екатерина Алексеевна все время только «плыла» по течению, закончилась бы ее жизнь где-нибудь в монастыре, а то и вовсе в «ридне Германщине» под крылышком у какого-нибудь наместного принца, чьи владения можно было бы обойти пешком. Только благодаря форсированию событий Великая княжна взошла на трон.
- Заблуждаешься, Оленька! – возразила Светлана Артемьевна. – Екатерина Алексеевна не форсировала события, а умело манипулировала предоставленными судьбой в ее распоряжение обстоятельствами.
Мудро, однако! В последнее время я все чаще думаю о разнице в значении слов «форсирование» и «манипуляция».

Лобенко поставила точку и выключила компьютер. Теперь – в душ. Через два с половиной часа, свежа и весела, она должна будет блистать на презентации «Картопака» в Международном центре торговли на Красной Пресне, том самом, перед которым завис на одной ноге устремленный в будущее греческий бог Гермес. Гридасов раздал пригласительные только «избранным». Ольге это польстило.
Нужно еще выяснить, влезет ли она в любимый вечерний наряд: трикотажный комбинезон с глубоким вырезом на спине. Все-таки следственный эксперимент с рулетами прибавил несколько лишних сантиметров на талии.
Распарила лицо и тело под горячими струями, растерла вокруг шеи капельку ароматного масла, чуть-чуть подвела глаза и губы, добавила румянец на щеки… В комбинезон влезла! Довольная собой она вышла из подъезда.
Сосед выгуливал собаку. В свете фонаря целовалась парочка… Чего-то привычного не хватало Ольгиному глазу.
«Может быть, дерево какое спилили? Или подмели асфальт?» - подумала девушка. Залаяла собака, хозяин натянул поводок, но никто на собаку не заворчал… Нет, недостаток испытывало не только зрение, но и слух. «Ах, вот оно что! Возле двери, на лавочке, не было завсегдатая, ворчуна Лаврона…» Не заболел ли? У кого бы поинтересоваться? Но девушка по-прежнему не знала ни номера его телефона, ни квартиры… «Ладно, спрошу как-нибудь у соседки, может, она в курсе!» - и зашагала в сторону дороги ловить такси.

Х Х Х Х Х
- Встречаются Путин и Кучма. Путин: «Эх, что ни говори, а Украина стала для нас отрезанный ломоть сала…» Кучма рассвирепел: «Ах, так!? Тогда вы для нас – отрезанный… отрезанный…» Путин пришел на выручку замешавшемуся коллеге: «Ну, например, газопровод! Хотите?
О чем можно говорить в приличном, но малознакомом тебе обществе? О погоде? - Примитивно! О премьерах, о книгах? – Сегодня уже слишком чванливо! Если «приличное общество» собралось на презентации, то можно высказать свое мнение о предмете торжества. Но на сей раз презентовали продукцию новой линии по выработке пластика. Да, о бутылках да коробках особо не потолкуешь!
Ситуацию спасло то, что буквально через два дня страну ожидали, как выразился один из гостей, «очередные выпоры». Все, не сговариваясь, решили судачить о политике. Ну, и, слава Богу! А чтобы не было совсем скучно, серьезные дебаты время от времени перемежали анекдотами. Этот вот господин в сером пиджаке и синем в ромбик галстуке, казалось, знает их немерено:
- Путин после официального визита в одну из европейских стран, возвращается на родину. В самолете заснул, проснулся уже после посадки: «Ничего не понимаю, где мы?» Ему отвечают: «В России». «Не узнал, богатой будет!»
Среди тех, кто толпился на фуршете в одном из залов Международного центра торговли, Ольга насчитала всего с десяток знакомых. Пятеро из них – были из руководства родного канала, - птицы столь высокого полета, что Лобенко позволила себе лишь поздороваться с ними. Были еще директор, и два редактора «Волшебного ларца», но все трое со своими половинками. В их компанию Ольга тоже не вписывалась.
Томно побродив между столиками с конусообразным бокалом шампанского в руке, девушка, наконец, причалила к группе разномастных балагуров. Совершенно очевидно среди них не было супружеских пар. Хотя, помимо Ольги, стояли еще две девицы, весьма демократично одетые в джинсы. Анализируя собственную наблюдательность, и, дабы внутренне раскрепоститься, Ольга сочинила очередную «умняшку»: «Женщина, выходя с кавалером в свет, старается выглядеть ослепительно. Тогда, лишенный зрения, благоверный попросту не сможет глазеть на других девиц».

Было в компашке и четверо мужчин. Один безучастно прислонился к колонне, увитой гирляндой из воздушных шариков. Как вы думаете, какой раскраски? Конечно же, желтой и красной, - фирменных цветов «Картопака». Остальные были включены в оживленную беседу.
- А что, этакого красавчика не стыдно показать по ящику, - девица в фиолетовом свитере дырчатой вязки решила развить «пропутинскую» тему. – Я думаю, за нынешнего ИО большинство женщин проголосует, исключительно из внешней к нему симпатии.
- Путин победит, и с большим отрывом. Ну, а что, он мужик умный, деловитый, и, как показали последние месяцы, слово умеет держать! Но я лично буду голосовать за Явлинского, надо поддержать демократическую интеллигенцию, чтобы нос не вешали. И всю семью сагитировал также проголосовать, - свою точку зрения высказал мужчина постарше, в черном костюме, с пиджаком нараспашку. Кажется, пиджак уже не застегивался на его отвисшем пивном брюшке.
- Хотите анекдот? – тут же воспрял духом «синий в ромбик галстук», ответа не последовало; впрочем, и так было ясно, что хотят. – Встретились Явлинский с Зюгановым: «Когда я беру такси, - говорит первый, - я обязательно даю водителю солидные чаевые и говорю ему: "Голосуйте за демократов!" «А я, - моментально парирует второй, - когда беру такси, то расплачиваюсь строго по счетчику, а на прощанье говорю водителю: "Не забудь, обязательно проголосуй за демократов!"
- Зюганов к нам сегодня приезжал! – не дождавшись, пока стихнет хохот, встряла девчушка в  кофейной по цвету блузке.
- А «к вам» это куда? – поинтересовалась Ольга Лобенко.
- На «Эхо Москвы» - с достоинством ответила «кофейноблузочная», и пояснила, - Беседовал с Венедиктовым в прямом эфире. Так вот, Зюганов утверждает, что Явлинский наберет не больше четырех процентов голосов, а они с Путиным выйдут во второй тур…  - окружающие пырскнули от смеха.
- Если каждый «из сострадания» будет голосовать за явно провальных кандидатов, то, может быть, и в самом деле придется на второй тур идти, - «синий в ромбик галстук» подпустил шпильку в адрес «незастегивающегося пиджака». - Коммунисты, уж не сомневайтесь, все как один проявят солидарность, они никому из жалости свои голоса не отдадут.
- А по-моему, кто больше денег в предвыборную кампанию вложит, тот и победит. Пиар – великая штука! Так ведь? – подмигнула девица в фиолетовом свитере.

Ольга отошла к одному из накрытых столов, взяла блюдо, положила на него тарталетку с каким-то салатом, несколько оливок и медальон из мяса неизвестного животного. Когда вернулась в былую компашку, там уже ожесточенно критиковали прессу и «черный пиар». «Кофейноблузочная» с «Эха Москвы» пыталась держать оборону:
- Мы ведь не какая-нибудь желтая газетенка, - солидный, любимый многими канал. Да у нас на честную рекламу – очередь!
- Это даже я могу подтвердить! – перед глазами собравшихся предстал Генрих Ильич Гридасов. В черном смокинге, с красной «бабочкой» под оттопыренным белоснежным воротничком:
- Ольга Валерьевна! Представьте, пожалуйста, меня своим друзьям!
- Да, мы, собственно, сами только что познакомились. Точнее даже и не успели познакомиться. Просто стояли и разговаривали. Впрочем, есть повод исправить положение. Дамы и господа, это Генрих Ильич Гридасов, креативный директор «Картопака»…
Затем Ольга представилась сама, остальные тоже назвали фамилии, имена и место работы. Все оказались сотрудниками среднего звена различных компаний: заказчиков, поставщиков… Девушка с «Эхо Москвы» была простым рекламистом. Лощеный карьерист Гридасов произвел на них давящее впечатление. Балагуры стушевались. Полемика расстроилась. К счастью, заиграла музыка. И Гридасов предложил Ольге перейти в танцевальный зал…
На быстрые туры Генрих Ильич оказался неспособным. Пару медленных они протоптались на месте. Потом Гридасов снова увел Лобенко на фуршет, прямо «в президиум», то есть к столику, возле которого восстояло начальство:
- Михаил Тихонович, я обещал познакомить вас с надеждой нашего будущего телеканала? Вот эта дама. Ольга Валерьвна Лобенко, актриса по специальности, прекрасно знает всю «кухню» телеэфира, буквально фонтанирует новыми идеями, - затем повернулся уже к Ольге, - Михаил Тихонович Тещин, генеральный директор «Картопака», - Тещин сделал скромный кивок, блеснув золотой оправой очков. Потом посмотрел на Гридасова, наклонился глубже, взял и поцеловал Ольгину руку, сверкнув уже не только очковой оправой, но и брильянтом в платиновой заколке для галстука.
Лобенко почувствовала, как у нее зарделось правое ухо. Дабы сей казус никто не заметил, девушка повернулась к присутствующим левым боком. Спешно засочиняла «умняшку»: «Нет ничего конфузнее, чем видеть, как большой начальник делает то, что, по вашему мнению, он никогда бы не сделал». Но тут у Ольги загорелось еще и левое ухо: к столику приближались Генеральный продюсер ее канала – Александр Алексеевич Кетов, один из тех «мэтров», с которым всего полчаса назад она не посмела заговорить и, легок на помине, председатель партии «Русское поле» Анатолий Георгиевич Кокошкин.
Оба поздоровались и с Тещиным, и с Гридасовым за руку. Генрих Ильич повернулся к Лобенко.
- Разрешите представить…
«Еще одну «умняшку» мне сейчас не осилить, - подумала Ольга, - придется дышать по счету: один, два – вдох, три, четыре… десять - выдох.» Голова закружилась. Может, здесь не хватало кислорода, может, выпила слишком много шампанского? Беседа тем временем шла по заведенному порядку:
- Возлагаем большие надежды…
- За кого вы будете голосовать?
- Как вы полагаете, состоится ли второй тур?
Только анекдоты травили обезличенные, чтобы ничьих симпатий не обидеть. Вот, вроде этого:
- Сын приходит к отцу и говорит: «Папа! Правда, что настоящие сказки начинаются со слов: "Жили-были старик со старухой…"
- Нет, сынок. Настоящие сказки начинаются со слов: "Если вы проголосуете за меня на выборах…" Смеялся даже Кокошкин.

Голова не переставала кружиться вплоть до самого конца вечеринки. Гридасов не отходил от девушки ни на шаг. Вызвался проводить ее до дома. Ольга не соглашалась. Он настоял. В гардеробе собственноручно возложил пальто на хрупкие девичьи плечи. Вышли.
В центре клумбы – все тот же зависший на одной ноге Гермес. Ночной воздух слегка прояснил мозги, и Ольге даже удалось сфокусировать зрение на змеях, опутавших кадуцей греческого божества.
«Кадуцей – посох Гермеса, - вспомнила она курс по древнегреческой мифологии. – Он обладает силой примирять противников. Гермес решил его испытать и поместил меж двух борющихся змей, те вмиг успокоились и обвили его.»
Подали начищенное авто Гридасова. Креативный директор распахнул перед дамой правую дверцу, перенял ключи у шофера и сам сел за руль. Объехали памятник, свернули в сторону ворот. Бежевые кожаные сидения, в салоне пахнет персиками, из динамиков льется чья-то бархатная серенада, за окнами расплываются ночные огни, - голова снова кружилась.

Х Х Х Х Х
Ольга сидела в кабинете следователя, рыдала и пускала слюну в стакан с валерьянкой, который держал перед ней капитан Отводов. Она тщетно пыталась заставить себя выпить лекарство, челюсти, словно свело судорогой, зубы стучали по стеклу. Конвульсивно подрагивали и плечи, прикрытые черным смокингом, одолженным у Гридасова; из-под шелкового отворота виднелся разодранный лиф комбинезона.
Сам Гридасов сидел поодаль, за потрепанным коричневым столом, запустив руки в разлохматившуюся бороду. Белая рубашка запачкана, манжет на одном из рукавов оторван.
- Успокойся, успокойся прежде! – Отводов отставил стакан и обратился уже к Гридасову:
- Может быть, вы расскажете, что произошло?
- Мы с Ольгой Валерьевной возвращались с корпоративной вечеринки.
- Вы вместе работаете? – спросил капитан, как показалось Генриху Ильичу, несколько зло, даже кудряшки на макушке встопорщились.
- Да, то есть нет, то есть почти… Видите ли, наша фирма спонсирует передачу, которой занимается Ольга Валерьевна.
- Так вечеринка же была корпоративной, по вашим словам.
- Виноват, ошибся! Скорее, межкорпоративной. Мы презентовали новую продукцию. Впрочем, позвольте, разве это к делу относится?
- Это уж мне решать, что относится, а что нет, - по усилившемуся Ольгиному завыванию капитан понял, что, видимо, слишком сильно наехал на Гридасова.
- Я провожал Ольгу Валерьевну домой. Довез до подъезда. Мы попрощались…
Отводов представил себе сцену прощания так, как это обычно бывает подлунной ночью, и его передернуло.
- Ольга Валерьевна зашла в подъезд, я вернулся к машине.  Замешкался, решил переложить кое-какие вещи с заднего сидения в багажник. И тут услышал крик. Бросился к двери, а она заперта. Домофон стоит. Начал набирать все подряд кнопки… Наконец, в какой-то квартире ответили, открыли дверь… Ольга Валерьевна лежала возле почтовых ящиков, на полу, одежда порвана, какой-то верзила придавил ее своим телом. Я подошел к нему сзади, дал в челюсть. Завязалась драка… Потом он убежал…
- Понятно. Значит, попытка изнасилования?
Гридасов в ответ ничего не сказал, лишь одновременно пожал плечами и кивнул головой. Наверное, сии жесты означали: версия капитана в целом принимается, хотя кое-какие сомнения у Генриха Ильича все же остались.
- Какое изнасилование! Какое, к черту, изнасилование! – Лобенко, наконец, смогла разомкнуть челюсти. – Этот амбал изумруд от меня требовал!
- Какой изумруд? – встряхнулся Гридасов.
- Да, изумруд! Вы, Генрих Ильич, думаете, ему честь моя девичья была нужна? А он камушек хотел заполучить нехилый! Вам ведь тоже от меня что-то нужно! Да-да! А вы, что ж, прям такой бескорыстный? Вы ведь не просто так за мной увивались! Или, скажете, неземная любовь с вами вдруг приключилась!?
Что «приключилось» с креативным директором «Картопака» - осталось неизвестным. А вот с Ольгой приключилась истерика.
Отводов удалил Гридасова, отослал его домой. Обмотал руку полотенцем, пропихнул девушке между зубами и влил в горло разведенную водой валерьянку. Ольга закашлялась, но успокоительное проглотила.
По правде говоря, унять Лобенко капитан смог бы и не выдворяя свидетеля. Но, еще секунда, и Ольга вылила бы на него всю информацию, наработанную по делу о Екатерининском перстне. А, как вы помните, капитан был весьма подозрителен, и кто таков этот Гридасов, ему еще предстояло разобраться…


Продолжение...

"Красные следопыты". Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Х Х Х Х Х
Ольга проснулась на диванчике у Светланы Артемьевны. Ватное одеяло тычется в нос. Цветастое белье пахнет лавандой. Села. Скинула ноги на пол. «Боже! В эту ночную рубашку можно было завернуть весь личный состав местного отделения милиции, во главе с капитаном Отводовым. Встала.  Подтянула спереди подол,  сзади  отвис шлейф. Потопала на кухню, хозяйка-то, наверное, там.

[Spoiler (click to open)]Лобенко хорошо помнит, что произошло накануне, как ее спас Гридасов, как плакала, как капитан напоил ее валерьянкой, и как она сразу после этого начала успокаиваться… Но едва Отводов намекнул, мол,  ночь на дворе, пора по домам, - на Ольгу снова накатила истерика:  «Не вернусь в этот подъезд!» - и опять в слезы.
Пришлось доставить ее к общей знакомой. Ольга помнит так же, как та согрела ее чаем, как они разговаривали. Ольга полулежала на высоких подушках, на диване, а старушка сидела на стуле. Потом Ольга заснула.

На кухне Светлана Артемьевна месила тесто:
- Доброе утро! Умывайся скорей и присоединяйся, у нас сегодня гости будут, надо плюшек испечь.
- Доброе утро! А кто?
- Валентин Николаевич! Он снова в Москве. Приехал поработать в архивах. Обещал кое-что рассказать, -  и с заигрывающей улыбкой добавила, -  Может, Ираклий Всеволодович заскочит?
- Это ваш поклонник?
Светлана Артемьевна, аж тесто мять перестала, выстрелила в девушку черными глазищами, тыльной, относительно чистой, стороной ладоней уперлась в плотные бока:
- Скорее уж «ваш», Оленька, поклонник!  Ты что не удосужилась выучить имя-отчество своего следователя?
Ольга вспыхнула:
- Мне на работу нужно…
- Ох, дела! Капитана что ли испугалась?
- Я вчера в отделении такую истерику закатила!
- Ну и что? Женские слезы вызывают у мужчин лишь умиление.
- А распухший красный нос и размазанная тушь что у них вызывают?
- Встреча со спонсором, как бишь его, Юрасов?
- Гридасов.
- Вот-вот. А встреча на работе с Гридасовым, который видел тебя в той же красе, не смущает? Или ты в Отоводова влюбилась? И вообще, на часы-то смотрела?
- Нет… Ой, уже почти двенадцать! Я же на съемку опоздала!
- Ох, дела! Незаменимая что ли совсем? Никуда твоя работа не убежит. Гридасов обо всем договорился. Он вначале тебе на квартиру названивал, потом на выключенный мобильный, в конце-концов до капитана Отводова дозвонился. Сам предложил дать тебе отгул.
- Про изумруд объяснений требовал?
- Кто он такой, чтобы требовать объяснений от следователя? Все вопросы, думаю, он для тебя припас. Так что готовься. Если Ираклий Всеволодович все же сможет уделить нам сегодня несколько минут, мы спросим у него совета, что говорить этому… спонсору. Ну, а теперь, не теряй времени, умывайся, переодевайся и за дело.
- Ой, я вдруг только сейчас сообразила, у вас ведь диван в квартире один, без кровати. Вы сами-то спали?
- Здрасти! Спохватилась!  А у меня чудесный подарочек есть, от полковника Цветкова. Из Англии привез. Надувной матрац, вот такой в высоту, прям, как настоящая кровать - и бабуля чиркнула ребром ладони по ноге, чуть выше колена, потом той же ладонью ткнула в сторону пола. – Здесь, на кухне, и спала.
- Какой кошмар! Мало того, что истерику в милиции устроила, без спросу к вам явилась, так еще согнала хозяйку на какой-то надувной матрац!
- Во-первых, не оскорбляй подарок полковника. На нем удобнее спать, чем на пуховой перине! И надувается автоматически, при помощи электронасоса. Во-вторых, ты ко мне не без спроса явилась. Ираклий Всеволодович прежде, чем тебя привести, звонил, разрешения спрашивал. Вопросы исчерпаны, мадмуазель?
- Ага.
- Тогда – марш умываться!
Ольга уже было развернулась, чтобы идти в ванну, но вдруг вспомнила:
- Светлана Артемьевна, во что переодеваться-то? Мой комбинезон испачкан и разодран.
- Да постирала я твой комбинезон, еще ночью. А утром зашила. Только в нем все равно гостей принимать не гоже, разве что до дома добежать. Вот сейчас тесто замесим, подниматься поставим и сходим к тебе за чем-нибудь поприличней.

Х Х Х Х Х
В последние дни полковник Цветков ощущал себя руководителем отряда «красных следопытов». Были такие в его далеком детстве: рылись в библиотеках, ходили в походы по местам боевой славы, - искали связь между прошлым и настоящим. Глядишь, после их упорного труда на ранее безымянной могиле появлялась фамилия, а в школьном музее – фото с автографом или личная вещица героического земляка.
Правда, тогда следопыты были сплошь юными. В отряде же у Алексея Степановича абсолютно все совершеннолетние, а двое – аж пенсионного возраста. И поиск их направлен отнюдь не на храбрых воинов Красной Армии…  Но сути дела это не меняло. Полковник относился к следопытской деятельности своих подопечных с легкой иронией. И все-таки не исключал возможности, что нет-нет, да и прояснится с их помощью важное имечко, составится фоторобот подозреваемого. Но более всего полковник надеялся, что помощники-энтузиасты выведут его на след искомого изумруда…
Немногие официальные попытки расследования зашли в тупик. Самарские коллеги, было, взялись за выяснение вопроса: как «фанатик» вышел на исполнителя Фадеева. В логике им не откажешь: ведь не по ночным же улицам он бродил в надежде наткнуться на какого-нибудь грабителя?! Просчитали самый приемлемый вариант. Фадеев немногочисленные драгоценности, которые попадались ему до креста, относил одному и тому же ювелиру. Схватили ювелира, приперли к стенке. И прямо в лобешник: так, мол, и так, колись, кому рекомендовал грабителя? Они бы его еще чистосердечное признание написать попросили.
Ювелир же прекрасно понимает, раз про заказчика спрашивают, значит, его пока не поймали, а тогда и доказательств наводке нет. Прикинулся простаком, бил себя кулаком в грудь:
- Да я даже не предполагал, что мне приносят краденые драгоценности! Да я бы тогда первым делом к вам, в милицию! Я честный человек, в прошлом коммунист… Что думал о Фадееве? Что ему бабушка наследство оставила. Никому о нем не рассказывал, никакого заказчика в глаза не видел, - вот и весь разговор.

Штаб фронта следопытской деятельности размещался в кабинете майора Свистунова. Итоги наглядно отражались в «уголке оперативной информации». На гладкую белую доску кислотным розовым маркером были выписаны фамилии всех «членов бригады», потерпевших по делу «фанатика» и их родственников.  От  фамилии к фамилии шли стрелочки с объяснением связей между этими людьми в прошлом или настоящем. Магнитными кругляшками по периметру к доске крепились листочки: список участников аукциона, на котором Старков приобрел трость, и ее прежних владельцев (знакомых фамилий «следопыты» в списке не обнаружили); перепечатанная легенда о Екатерининском перстне и крыжовенном варенье (со слов Светланы Артемьевны); выдержки из дневника Евдокии Алексеевны (Чижова практически ежедневно звонила и цитировала по памяти очередной важный с ее точки зрения эпизод). Конечно, цитировала не дословно, приблизительно, передавая лишь самую суть, многие фамилии или факты приходилось потом уточнять по официальным каналам:
«Узнала, что арест Даши и Арсения (примечание: бабушки и дедушки Городца, двоюродной сестры автора дневника) стал отголоском дела по разоблачению «Троцкистской банды Марьясина» (прим.- директора Уралвагонзавода, обвиняемого в причастности к покушению на Орджоникидзе). Его арестовали в декабре 1936-го. Следом, в феврале 37-го, взяли и первого секретаря Нижнетагильского горкома Окуджаву. Окуджава и Марьясин по приговору НКВД расстреляны. Дальше стали «разоблачать» всех, кто с ними общался. Добрались и до преподавателей горнометаллургического техникума, в котором работал Николай. (Прим. – казнили только учителя химии Хлопотова, остальные попали в лагеря)…
Арестовывали целыми семьями, всех совершеннолетних. Может, и до меня еще доберутся. Детишек увозили из города в детдома да интернаты. Из всех, кого я знаю, повезло лишь сынишке Шалвы Окуджава, двенадцатилетнему Булату. Его забрала родная тетка, в Москву. Говорят, теперь учится в какой-то арбатской школе…»

 «Снова наведывалась Клара Васильевна (прим.- бабушка Ольги Лобенко). Посмотрела мою дочку. Сказала,  что та уже совсем поправилась. Спросила у меня совета, как лучше сохранить мой подарок (прим.- скорее всего, речь идет о перстне). Потом побалясничали по-бабски, выпили «клюковки», обменялись рецептами, как варенье варить. Август начался - самая ягодная пора… Повеселели, затянули «На сопках Маньчжурии».
Почему именно «На сопках…»? Потому что сегодня… (Был там какой-то пограничный конфликт. По радио передавали. Примечание следственной группы: японские войска нарушили советскую границу возле озера Хасан, то есть границу с той самой, Маньчжоу-Го, до японской оккупации бывшей китайской Маньчжурией…) Конечно, скверный повод для песни, как бы войны не случилось…»

Полковник теперь все чаще приходил в кабинет к майору. Скрестив руки за спиной, всматривался во все эти записи да листочки. В который раз повторял известную поговорку «не было бы счастья, да несчастье помогло», это он про Булата Окуджаву, ведь не известно стал бы мальчуган великим бардом или нет, если бы остался тогда поживать при папеньке-секретаре в Нижнем Тагиле. Иногда Цветков что-нибудь спрашивал, типа:
- А что, Ольга Лобенко успела переговорить с матерью?
- Съездила к ней на выходные. Мать ничего нового для следствия не заявила. Лобенко попросила ее сообщать о всех подозрительных встречах и новых знакомствах, которые у нее будут.
- Хорошо-хорошо…
Этими словами, как правило, Алексей Степанович завершал свой визит. Иногда он подбрасывал новое поручение для «отряда следопытов». Например, просил Старкова узнать, или хотя бы предположить, откуда привезен изумруд для Екатерининского перстня.
Цветкову понравилась настойчивая инициатива Ольги в поиске производителя рулета с арахисовой начинкой. Хотя формальных оснований для проведения дактилоскопической экспертизы не было, он все же планировал забрать у девушки блестящую обертку и, используя личные связи, проверить ее на предмет отпечатков.
По законам сплоченного коллектива, бригада помогала не только следствию, но и друг другу. Чижовы держали Городца в своей квартире пять дней, пока тот ни поправился. Отпаивали горячим чаем с медом, по часам заставляли полоскать горло травяным отваром. Вызвали платного врача, оформили больничный, чтобы на работе проблем не возникло. За это время подоспела для них важная и давно ожидаемая весть, к сожалению, неутешительная. Свистунов, испросив разрешение просмотреть архивы Лубянки, выяснил, что бабушка Николая, Дарья Никитична, скончалась в лагере от чахотки. А дед, Арсений Потапович, в 1943-ем был взят в штрафбат и с войны не вернулся, «пропал без вести».

Х Х Х Х Х
Старков, как обычно, был ухожен и подтянут.  Он явился в полосатом вельветовом костюме в крупный рубчик, трость на сей раз была черная:
- И совсем не старая, всего лишь конец XIX века, - пояснил он. - Когда-то она предназначалась для прогулок на дальние расстояния, так как имела два секрета: под крышкой рукоятки помещался компас, а внутри основания – стеклянная колбочка, в которую обыкновенно заливали любимый напиток, так сказать, для согрева, коли забредешь далеко, да прозябнешь.
Старков принес с собой орхидеи, шоколад «Мерси», и бутылочку «Асти-Мартини».
- По какому случаю пируем? – поинтересовалась у гостя Светлана Артемьевна.
- Есть повод, есть повод! Не все сразу, ma chere*…
- Ждать ли нам капитана Отводова или садиться за стол? – Светлана Артемьевна потянулась к телефонной трубке:
- Будьте добры Ираклия Всеволодовича… – на том конце провода ответили что-то жутковатое, потому что бабушка скривила губы и выкатила зрачки, - Ох, дела!
- Что такое? – поинтересовалась Ольга, она уже успела переодеться в свитер и юбку, и даже была немного подкрашена.
- Мне ответили супер-кратко: «Он на трупе».
Лобенко и Старков захохотали, и, потом, одновременно смутились: убийство – скверный повод для смеха.
- Думаю, это надолго. Давайте к столу, не будем его ждать, - предложил Старков.
- Валентин Николаевич, а на меня вчера напали! – Лобенко порадовалась спокойствию в собственном голосе.
- Что вы говорите! - Старков глубоко вздохнул. - Это как-то связано с искомым украшением?
- Напрямую. Напавший на меня амбал требовал изумруд.
- Ох! Ох! Ох! – он взглянул на нее с заботой и беспокойством. - Вы целы, не пострадали?
- Кабы не этот спонсор Юрасов, - Светлана Артемьевна зазвенела выставляемыми на стол чашками да блюдцами.
- Не Юрасов, а Гридасов, - поправила ее Ольга.
- Ну да, Гридасов… Не мужчина – орел! Дал этому верзиле в челюсть, тот и удрал, - жаркий кипяток и заварка зажурчали, попеременно полились в посуду. Гости взяли в руки по плюшке.
- Оленька, у вас появился личный спонсор? – Старков надкусил сдобу.
- Не у меня, у нашей программы, - Ольга подробно рассказала, кто таков ее спаситель и почему он оказался вчера рядом с ее подъездом, ну, а если точнее, то о том, как она оказалась в его машине.
- Должно быть, этот «спаситель» имеет недюжинное телосложение. Тот, кто на вас напал, разве не попытался дать Гридасову сдачи?
- Не помню! Я тогда вне себя была, да и в подъезде было темновато.
Раздалась трель дверного звонка. Светлана Артемьевна заторопилась отпирать. А Лобенко со Старковым продолжали беседовать:
- Странно, странно…
- Что странно, Валентин Николаевич?
- Что ж этот бандюга ожидал вас внизу, не проще ли было на четвертом этаже, на лестничной клетке подловить?
- Вот и я об этом всю ночь продумал, - на кухне показался капитан Отводов. Светлана Артемьевна достала еще одну чайную пару. – На лестничной клетке прижал бы, заставил впустить себя в квартиру, а там – пытай, сколько хочешь! – Отводов, прежде чем надкусывать, зачем-то понюхал плюшку. Вскинул глаза на Лобенко, а  та уж по новой реветь собралась, наморщила лобик… «Видимо, я слишком цинично рассуждаю», - усовестился следователь и добавил немного лирики:
- У меня аж в ушах запищало, когда представил, каким кошмаром могло обернуться вчерашнее происшествие, - Ольге стало легче, надвигавшиеся на глаза слезы, она втянула обратно.
- Не говорите, Ираклий Всеволодович! – Светлана Артемьевна подвинула капитану  тарелку с сыром и ветчиной. – Мы вот тоже все утро восхваляем смелость  господина Гридасова. Как хорошо, что он рядом оказался, да не оплошал, явился на выручку.
Отводов начал жевать и остановился. В упор посмотрел на старушку, хлопнул себя по коленке:
- Ну, скажите на милость! Что за благородная личность?! Ни с того, ни с сего приударил за Ольгой. Вызвался ее провожать, та отпиралась. Так ведь? – капитан обернулся к Лобенко, та подтвердила кивком головы. – И все-таки он настоял. Расставшись у подъезда, Гридасов мог быстренько сесть в машину и уехать. Однако замешкался… Ну, просто «бетман» какой-то, «Зорро», вылезший из картонной коробки…
- Почему из картонной коробки? – удивилась Светлана Артемьевна.
- Потому что фирма, на которой он работает, называется «Картопак» и занимается упаковкой, - пояснила вчерашняя потерпевшая.
- Ох, дела! – вздохнула Светлана Артемьевна. Кажется, она так и не разобрала иронии и злорадства  в голосе у следователя. – Вы ешьте, ешьте! – спохватилась она и вытащила из холодильника еще ветчины, стала подрезать новые ломтики. – Мы ведь думали, вы не скоро придете. Звонили к вам на работу. Там сказали, что вы – «на трупе»…
- Ага! Алкаш один окочурился. Три дня пролежал, никто про него не вспомнил. В твоем, между прочим, Ольга, подъезде. Только, что там расследовать, литр паленой выдул… Кстати, а почему у вас бутылочка «Мартини-Асти» не открытая стоит?
Старков вытаращил глаза:
- Так не под ваши же байки про нападение в подъезде, да про лежалые трупы вкушать сей божественный напиток! Вот сейчас расскажу одну весьма светскую историю, под ее финал игристое и пригубим.
И Старков начал рассказ о том, что удалось ему откопать в библиотеках да исторических архивах…

«Крест, доставшийся Николаю Городцу от матушки, перстень, похищенный у госпожи Лобенко и  украденная у меня резная трость из красного дерева – суть звенья одной цепи. И в трость, и в серебряный овал с зубчиками-трилистниками в разные временя был оправлен один и тот же камень. Как не трудно догадаться, - изумруд размером с крыжовенную ягоду.
Этот самый изумруд впервые дал о себя знать в Арабском халифате, еще в тринадцатом веке. Ученый и торговец драгоценностями Ахмед Тейфаши обнаружил, что камень обладает магическими свойствами, перед ним, словно завороженные, столбенеют змеи, он усмиряет не только ползающих тварей, но и воинственно настроенных против владельца людей, и даже демонов хвори.
Так все выглядело на самом деле или только почудилось Тейфаши, а может и вовсе, как ныне бы сказали, было рекламной акцией, - какая теперь разница. Слух о чудодейственном камне разлетелся быстро. Чтобы не спутать сей примечательный смарагд с остальными, торговец выцарапал на единственной нижней грани маленькую змейку. По сути, напоминающую точку с закорючкой.

Через почти четыре века отшлифованный изумрудный кабошон попал в руки бежавшего в Османскую империю шведского короля Карла XII. Карл увидел внизу небольшую царапину. Думал, дефект. Оказалось – метка. Он-то и повелел лучшим мастерам выпилить из дерева красной породы трость с рукояткой в виде головы орла. Кабошон вставили аккурат на шею птице, приладили меж искусно выточенных перьев.
Поверженный король не оставлял надежду на возрождение своего былого величия и верил, что трость с магическим камнем поможет ему покорить новые и прежние, оставленные уже, страны.
В 1713 году светлейший князь и правая рука Петра I Александр Данилович Меншиков завладел в Шведской Померании городом Штеттином, а заодно и тростью своего противника, державшего оборону генерала Штейнбока, ставленника Карла XII.
Так и изумруд, и легендарная палочка попали в Россию. Меншиков после смерти Петра Великого угодил в опалу, его имущество было распродано. Тростью завладел граф Шварин. Да вот беда, камень, ее украшавший, исчез.
Лишь в 1748-ом он объявился снова. Елизавета Петровна попросила придворного брильянтщика Позье его огранить и вставить в оправу. Дальше, уже перстень, был дарован Екатерине Алексеевне, ставшей впоследствии Великой императрицей Екатериной II.

История креста не менее древняя. Был выкован в Печерском монастыре в середине XV века. О чем свидетельствуют запись в монастырских анналах и имеющаяся с обратной стороны гравировка.  Гравировка, разумеется, сделана на старо-славянском, от чего Николай Городец ни строчки не разобрал.
А во времена любимой Светланой Артемьевной Екатерины Великой он был дарован монастырскому воспитаннику, за которого некая родовитая и богатая особа вносила в бюджет заведения очень приличные суммы. И вот, что важно, воспитанник этот впоследствии частенько появлялся в обществе уже изрядно постаревшего графа Шварина, прежнего владельца моей трости.
Таким образом, други мои, - заключил Валентин Николаевич. – Получается, что «Фанатик», или как мы его еще называем «Охотник за стариной» распрекрасно знал всю эту «родословную» украденных им вещиц. И не без основания полагал, что одна из реликвий может привести к искомому изумруду Тейфаши…

Продолжение...

Тайное и явное. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, январь 1762-го года.
Брильянтщик Еремей Петрович Позье давненько не попадал в столь деликатное положение. Новая императрица Екатерина Алексеевна вызывала его к себе (дело касалось похорон Елизаветы Петровны), а Его Величество, император Петр III, строго настрого запретил ювелиру брать от жены заказы.
Как поступить? Ослушаться императора или императрицу? Если первое – погубить собственную будущность, если второе – нанести обиду супруге нынешнего правителя. Да и, как это будет по-русски, «осердить»? О, нет, «осквернить» память о покойнице. Хотя Позье и жил в этой стране свыше тридцати лет, на русском языке говорил все же не очень хорошо, некогда ему было практиковаться, большую часть времени проводил наедине с безмолвными каменьями, металлами да струментами. Только жена время от времени нарушала тишину в доме:
[Читать дальше...]- Вот, оказывается, об чем Ксения-то голосила, - как бы сама с собой разговаривала она, помесивая деревянной ложкой квашню для оладок.
- Какой Кфений? – Еремею Петровичу было не до женских историй.
- Не Кфений, а Ксения, блаженная! Пять лет назад у ней муж в горячке помер, Андрей Петров, певчий из придворного хора, может, слыхал? Она с тех пор вроде как чудаковатая стала. Весь свой скарб раздала. Облачилась в мужнину одежу и требует, чтоб ее величали не Ксенией Григорьевной, а Андреем Федоровичем. Бродит дни и ночи неприкаянная. Бает странно. Вот, к примеру: «Поди на кладбище, на Охру, там твой муж жену хоронит.» Это она девице Голубевой. Девица изумилась, но на кладбище пошла. И нашла там вдовца в обмороке, на свежехоньком холмике. Помогла мужику в себя-то прийти, и вскоре они свадебку сыграли.
- Что ты кофоришь! – это была шаблонная фраза брильянтщика, подходившая на все случаи, ею он усыплял бдительность жены. Супружница-то мнит, будто он слушает, а на самом деле он камень шлифует, либо думу думает, как теперь. А жена знай себе тараторит:
- Истинный крест! Про то весь город говорит, как ты не слыхал? Или вот аще быль: Параскеве Антоновой, с которой Ксения дружна и которой прежде свой дом подарила, говорит: «Ты тут сидишь, да чулки штопаешь и не знаешь, что тебе Бог сына послал! Беги на Васильевский!» А там – брюхатая баба под лошадь угодила, тут же на улице разрешилась от бремени мальчиком, и скончалась. Параскева кроху себе забрала.
Брильянтщик рассвирепел:
- Та што ты, папа пестолкофый, со сфоими паснями лесешь! У меня «гроссэ» проблем!
- Так я потому и вспомнила про Ксению, - перетрусив от мужниного гнева, супруга вдвое быстрей заколотила ложкой по стенкам миски. - Она, аккурат 24-го числа голосила возле церкви святого Матфея: «Пеките блины, пеките блины! Скоро вся Россия будет печь блины!» Это она намекала на поминальное блюдо*, на кончину государыни…

Х Х Х Х Х
Государыня императрица Елизавета Петровна скончалась аккурат на рождество, 25 декабря 1761 года.
Накануне призвала к себе великокняжескую чету. Слова давались ей с трудом. Мускулы лица уже почти не двигались, застыли, как на каменном монументе:
- Не ссорьтися. Живите в мире и любви…
И вдруг застывшая маска поплыла, начала таять, императрица нашла в себе силы улыбнуться:
- Павлушу берегите. Позаботьтесь о нем, - вновь посерьезнела.- Петр, пущай тебя на трон объявляют не гвардейские полки, в сем обыкновении видимо древнее варварство. Для нынешней России гораздо почтеннее признание в Сенате. Я даже торжественную речь для тебя выдумала, найдешь в кабинете, среди бумаг…
Еще она говорила об уважении к подданным, о снискании любви у народа, о мудром руководстве империей…
Петр слушал, покорно кивал. Но, едва Елизавета Петровна испустила дух, сделал все в точности до наоборот.
Он приказал приготовить для себя новые покои, «и чтобы покои сии находились в отдалении от спальни Екатерины», зато для фаворитки Елизаветы Воронцовой сыскал комнатку поближе.
В первую же ночь после кончины императрицы наследник послал курьеров во все войска и приказал остановить военные действия. А ведь Прусская армия была уже фактически загнана в угол, ей не оставалось ничего иного, кроме как сложить оружие и просить у России и союзников мира.
 Петр даже вернул назад недавно захваченный город Кольберг. Бывших в плену прусских солдат пригласили на пиры, одарили сувенирами и отпустили домой. Королю же Фридриху он направил личное письмо с нежнейшими заверениями в дружбе и словами восхищения.
В русской армии началась реформа с приставкой «п». Назначили нового главнокомандующего. Хотя тот и мало разбирался в военной стратегии, зато подвергал подчиненных строгой муштре (по-новомодному, «дисциплине») и умел обучить «п»русскому строевому шагу. Под неведомую, ранее заграничную, команду «Марш!» (вместо привычного «Ступай!») пехота шествовала по плацу. На смену зеленым мундирам пришли куцые синие куртки вражеского образца.

Как и положено, тело почившей императрицы было выставлено для прощания в течение шести недель. Народ мог свободно прийти и поклониться своей государыне.
Чаще других к гробу приходила Екатерина Алексеевна. Часами стояла на коленях, плакала, молилась. Она носила траурное платье, голову покрывал черный капор. Петр тоже появлялся в печальной зале, хотя и редко. Отпускал колкости в адрес духовных лиц, перешептывался с придворными дамами, гримасничал…
В своих апартаментах он почти ежедневно устраивал застолья со спектаклями. На этих сборищах в приказном порядке запрещалось показываться в траурной одежде.

Новый император окружил себя новыми фаворитами, в основном молодыми и, к сожалению, нечестными, имеющими дурной нрав людьми. Они разжигали его ненависть к Екатерине. И молодой император распалился в своей вражде до такой степени, что уже не скрывал это чувство прилюдно. Не упускал случая доставить жене неприятность, оскорбить, или лишить невинной радости. Позье он запретил брать от нее заказы на ювелирные украшения, а садовнику - подавать на стол ее любимые фрукты.

Х Х Х Х Х
Долгие годы Еремей Петрович верой и правдой, а также своими умелыми руками служил российскому престолу. Первые ювелирные работы делал еще для Анны Иоанновны. В прежние времена важные особы доверяли ему не только свои ценности, но и свои секреты. А иной раз просили похлопотать перед каким-либо авторитетным лицом, зная, что золотых дел мастер имеет на него влияние.
Где теперь его бывшие покровители? Фактический руководитель прежнего правительства Петр Шувалов отошел в мир иной буквально через несколько дней после своей государыни. Его брат Александр, возглавляющий Тайную канцелярию, как доложили люди сведущие, вот-вот окажется не у дел. Конечно, боле других о Позье пекся их кузен Иван Шувалов, по-прежнему остававшийся куратором Московского университета и покровителем просвещенности, но и тот в последнее время в государственные дела не лез, все чаще поговаривал о возможном путешествии, видно, не сладко ему жилось в теперешней России.
Новые власть имущие, в купе с наследником, да его любовницей, и раньше-то не всегда расплачивались за вещицы, взятые у брильянтщика, а теперь и подавно не станут: «Ты, Позье, должен быть счастлив уж оттого, что столь важные особы  обратились к твоим услугам».
Ладно бы только работа… Но ведь золото, камни, - все это стоит денег. И эти деньги Еремею Петровичу зачастую приходилось выкладывать из собственного кармана.
Единственный человек при новом дворе, с которым брильянтщику было приятно иметь дело, - Екатерина Алексеевна. Всегда соизмеряет собственные желания с доходами. Всегда обходительна и скромна…  И как раз с ней ему и запретили общаться.
Рассказав все подробности о блаженной Ксении, жена в конце-концов дала Позье вполне разумный совет:
- Пойди к императору. Чему быть, того не миновать. Пущай он либо сам тебе поручение даст, либо разрешит с императрицей повидаться.
Пошел, и слава богу! Петр Федорович самоустранился:
- Надобно что-то сделать для прощания с усопшей? Этим торжеством занимается моя супруга, к ней и ступайте.

Екатерина Алексеевна приняла ювелира в своих покоях:
- А, это фы Посье? Проходите.
- Фаше Феличество, не буду скрывать, дабы иметь сей переховор, мне потребовалось фысочайший соизволение от фаш супруг. Давеча он налошил сапрет на прием сакасоф от фас.
Императрица в ответ только ухмыльнулась:
- Я пы хотела посмотреть на Петра, как он сам стал пы распоряжатца похоронами.
- Я састал его фо фремя некого балагансфа.
- Балагурстфа?
- Та-та, балагарсфа. Подлинно, покойница не саслужила глумлений над ее сфетлой память…
- Царстфо ей непесное! - Екатерина перекрестилась. На пальце сверкнул зеленый изумруд, хотя ношение украшений в траурные дни считалось недопустимым. Перехватив взгляд брильянтщика, женщина поторопилась объяснить. А, дабы бывший швейцарец все верно истолковал, перешла на сподручный для него французский:
- Знаю, что не положено. Но не могу удержать себя. Этот перстень – мой талисман, без него все не так, все из рук валится, одни несчастья преследуют.
- Знакомое украшение.
- Это ведь ваша работа, Еремей Петрович? Скажите, какие такие заговоры вы над сим кольцом произносили?
- Никаких не произносил. Но камень вставил необыкновенный. Мне его передала Елизавета Петровна, попросила оформить. Уж не знаю, откуда достался ей изумруд. Но на нижней части я обнаружил крошечную метку – малюсенькую змейку.
Екатерина поднесла палец с перстнем к самым глазам, завертела им, пыталась разглядеть…
- Не трудитесь, Ваше Величество! Эту метку я скрыл под оправой, дабы иные знатоки не зарились.
- Чем же она примечательна?
- О змейке я читал в древней арабской книге. Ее выцарапал на камне некий торговец и исследователь качеств драгоценных камней Тейфаши. Так вот ученый уверяет, что изумруд этот обладает многими магическими свойствами. Обеспечивает своему владельцу успех в делах, помогает предвидеть завтрашний день. Не даром он вам столь полюбился. Да и оправа тоже не простая. Если обратили внимание, зажимы выполнены в виде двенадцати крошечных трилистников. Трилистник – символ удачи, число двенадцать – символ завершенности, целостности и достижения поставленных целей. Ведь у нас 12 месяцев в году, 12 зодиев, 12 апостолов в Евангелие… Великие дела ждут вас, Ваше Величество с сиим перстнем! Только, скажу по секрету, есть в российском государстве еще один охотник до вашего талисмана.
Екатерина удивленно наморщила лобик:
- Кто же он?
- Граф Шварин. Уж не знаю, как он проведал, что Елизавета Петровна отдала мне камень оправить, только примчался в тот же день. Умолял, на коленях ползал: продай! Я ему: «Что ж императрице-то скажу?» А он: «Подмени. Она все одно не приметит!» Она-то, может, и не приметила бы. Только Позье свое дело знает и честью своей не торгует. Мне потому почет и уважение, что я никогда никого не обманул…
Но Екатерина хвастовство брильянтщика не слушала. Все, доселе существовавшие в отрыве друг от друга куски картины, вдруг сложились в ее голове в единое видение. «Так вот отчего граф вначале за Елизаветой ухаживал, а потом, аккурат, когда перстень поменял владелицу, на меня саму переметнулся! И к шкатулке, видать, не ради чистого интереса пробирался…»
- Еремей Петрович, а как вы думаете, зачем Шварину мое кольцо?
- Думаю, он с ним мир завоевать хочет. Хе-хе-хе. Обладать изумрудом со змейкой, слыхал, и раньше многие властолюбцы желали. Однако у камня свой секрет: он помогает лишь тем, кому в дар достался. Одержимым людям, тем, кто силой его отымет, только несчастья принесет. Человеку кажется, что он камнем владеет, а на самом деле камень владеет им. И, придет час, изумруд сам укажет, в чьи руки пожелает быть переданным.
- Mein Gott! – императрица неожиданно перекинулась с французского на немецкий. А потом, видимо, от непреходящего потрясения, на русский. – Боше мой! И мне придеца с кольцом расстаца?
Позье отвечал ей неизменно, по-французски:
- Не беспокойтесь, это может произойти не скоро. А когда произойдет, вы о своем подарке жалеть не станете, просто почувствуете: пора. И отдадите со спокойным сердцем. Вам кольцо к тому времени великую службу сослужит…
- Спасибо, утешил, дружочек. Полегчало, – спохватилась, что слишком фамильярно заговорила со златых дел мастером, поправилась. - Теперь давайте о деле потолкуем. Скажите, а вы и впрямь могли бы подменить изумруд так, что императрица не заметила бы?
- Смог бы, но не стал, потому как мне уважение и честь дороже всяких…
Екатерина вновь перебила:
- Отрадно слышать. Тогда у меня для вас срочный заказ. Вскорости тело почившей государыни перенесут из дворца в Казанский собор. К этой церемонии надобно сделать новую корону. В старой нет и половины каменьев, - такую зазорно возлагать на голову покойницы, - вздохнула, – Много на Руси охотников до чужого добра. Посадите за работу как можно больше человек и принесите мне сей заказ, как только он будет исполнен.

Х Х Х Х Х
Заказ был исполнен через несколько дней.
Ровно в шесть часов, как приказала императрица, Еремей Петрович стоял в парадной зале возле скорбного одра. Помещение освещали тысячи свечей. Архиереи и священники читали над усопшей молитвы. Поодаль, всхлипывали статс-дамы и фрейлины.
Позье приблизился к катафалку, встал на колени. Елизавета Петровна лежала на возвышении, в серебристом платье с кружевами. (Помнится, она очень любила наряды, всю казну на них истратила, после смерти в ее гардеробе обнаружили пятнадцать тысяч различных платьев.) Но теперь эти роскошные одежды казались чуждыми ее существу. В бездыханном теле и надменных чертах виделось полное безразличие ко всему мирскому.
Не смотря на холодное время года, тело Елизаветы Петровны слишком быстро разлагалось, и Позье потребовалось большое мужество, дабы приложиться к руке почившей императрицы.
Двери распахнулись. В зале появилась Екатерина Алексеевна, за ней – паж, несший корону, ту самую, что была заказана ювелиру.  Императрица поднялась по ступенькам одра к самому гробу, встала у изголовья и попыталась надеть украшение на распухшую голову Елизаветы Петровны. Ничего не получилось. Тогда она сделала знак брильянтщику. Тот достал загодя приготовленные щипчики. Конструкция короны имела некоторую хитрость. Еремей Петрович предугадал возможные трудности и бордюр украшения сделал таковым, чтобы его легко можно было расширить, ослабив пару имеющихся внутри винтиков.
Была в этом украшении и еще одна уловка, которую,  впрочем, не заметил никто из присутствующих. По обоюдному уговору государыни и мастера вместо драгоценных камней в золотой остов были вкраплены разноцветные стразы, - старые-то, утерянные, брильянты поди сыщи, а на новые в казне денег не осталось.
Наконец корона заняла положенное ей место. Екатерина Алексеевна еще некоторое время постояла над покойной, поправила ей волосы, обрамлявшие шею кружева. Потом опустилась на колени, в молитве. Среди фрейлин послышался шепоток. Позье уловил краем уха, что те с восхищением говорили о стойкости и скрупулезности, с которой супруга престолонаследника соблюдала все положения ритуала. Еще промелькнула фраза, смысл которой он пока не уловил.
- В  тягости-то каково сей смрад вынести…
- Злоречия то.
- Есть примета, я не заблуждаюсь…
- Ну, а коли не заблуждаешься, так и помалкивай.

Х Х Х Х Х
В день похорон Елизаветы Петровны у нового императора было необыкновенно хорошее настроение. Петр нашел-таки себе развлечение даже на сем скорбном мероприятии. Новоявленный правитель нарочно отставал от катафалка саженей на тридцать, а потом, будто спохватившись, пускался догонять. На нем была надета черная епанча*, хвост которой несли старшие камергеры во главе с графом Шереметевым. Тучные, в возрасте, камергеры не поспевали, хвост вырывался у них из рук и красиво развевался по ветру. Эту забаву Петр повторял несколько раз. В конце концов, пришлось остановить процессию, дождаться, покуда подтянутся остальные и только потом возобновить шествие.


К Екатерине прибежал капитан гвардии, князь Михаил Дашков, муж ее подруги и соименницы, Екатерины Дашковой. (Та, кстати, была родной сестрой любовницы Петра Елизаветы Воронцовой, но не разделяла симпатий последней…) Капитан сказал:
- Ты боле русская, нежели он! Повели, мы тебя возведем на престол!
Екатерина не согласилась:
- Вздор! Тфое намерение – несосрелая весчь.
На самом деле слукавила. Это она сама пока не созрела для решительных действий. Куда ж грузной бабе драться за трон?! Выражение «в тягости», недопонятое Позье, означало очередную беременность Екатерины. Ребенок был от гвардейца Измайловского полка Григория Орлова, бабника и героя трактирных потасовок. Но государыне этот балагур был люб, да и ценен. У Орлова имелось четыре брата, все отменные воины. В безвыходной ситуации можно было положиться на их помощь. А при нынешнем состоянии вещей «безвыходной ситуации» следовало ожидать в любую минуту.
Став императрицей, она не желала рисковать,  выставляя напоказ будущее материнство. Маленькая дочурка Анна, рожденная от Понятовского в 1758-ом, умерла в возрасте нескольких месяцев. Пока что Павел, признанный и воспитанный почившей правительницей, оставался очевидным преемником короны. Однако его положение было шатко. Во-первых, нового наследника могла родить государю и Елизавета Воронцова. Во-вторых, Петру, вырвавшемуся из-под теткиного гнета, не терпелось расторгнуть ненавистный брак, не хватало лишь хорошего повода. И пригульный младенец стал бы лучшим из возможных. Такой «повод» сделал бы развод оправданным и перед придворной знатью, и в глазах толпы. Как бы предвкушая развитие событий, Петр «забыл» упомянуть о сыне в своем первом манифесте, касаемом престолонаследия.
В срочном порядке в Россию из Гамбурга вызвали графа Салтыкова. Император лично говорил с ним:
- Сознайся, что моя жена родила от тебя. Тогда я смогу отстранить Екатерину и женюсь на Елизавете.
Петр зациклился на идее развода. Заодно с собственной он наметил разрушить и еще некоторые придворные семьи. Новые же свадьбы (их насчиталось двенадцать) предполагалось сыграть в один день. Для торжества заказали двенадцать роскошных кроватей…


Продолжение...

Беглец. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Х Х Х Х Х
Если брильянтщик Позье испросил у Петра Федоровича разрешения сделать заказ для его супруги, то Андрей Анклебер и спрашивать не стал. Просто, как и прежде, доставлял в покои Екатерины Алексеевны экзотические плоды. Более того, к ставшим уже привычными апельсинам да бананам, прибавились еще и финики, - результат очередных оранжерейных экспериментов.
[Читать дальше...]Дел у садовника было нынешней зимой невпроворот. Помимо обычных обязанностей да натуралистических опытов, в скорбные дни на Анклебера и помощников легла непростая задача растительного убранства траурной залы. Нужно было наплести гирлянды из еловых веток, позаботиться о благовониях… К тому же, еще в конце осени сговорились с Татьяной осуществить-таки побег в Пруссию. Точнее, бежать теперь придется им троим: Анклеберу, жене конюха и семилетнему Прохору. Надобно все тщательно подготовить, а он в Ораниенбаум не ездил уж более двух месяцев. Даже с рождеством свою кралю не поздравил.
Татьяна за последние годы сильно потолстела. Издали ее фигура была похожа на перевязанную посередине пуховую подушку: сдобный бюст, перетянутый передником стан, и навесистые бедра. Щеки надуты, будто на кого сердится, а на щеках – естественный (безо всякой свеколки), от одной только полнокровности, алый румянец.
Признаться, ее образ уж давненько не сбивал сердце садовника с ровного ритма. Удерживали мужчину подле этой женщины лишь чувство долга да жалость – верные истребители любви.
Семейство Осипа теперь жило в Ораниенбаумской резиденции безвылазно. Осипа из служителей конюшенной конторы разжаловали за пьянство. Однако оставили при дворе, чтобы следил за чистотой в стойлах. При этом строго-настрого запретили появляться при лошадях нетрезвым.
- Животные извинного* запаха страсть как не любят, однажды уж брыкнули его копытом, сломали два ребра, теперь кособочится, - поясняла Анклеберу Татьяна.
Иностранец бы после такового происшествия, образумился, бросил бы питие, но Осип – русский мужик, - он бросил работу. Ну и, сообразно, уважения да достатка в семье поубавилось, ежели не сказать хлеще, вовсе не стало.
Насуслившийся муж не требовал ни еды, ни порядка в доме. Прохор играл с ребятишками… Чем заняться нестарой женщине?
Все больше часов она проводила с дворником Федором. Тот, конечно, был старше Андрейки лет на десять, а ее самой и вовсе на два с полтиной десятка, да и от бороды пахло тухлятиной, зато должность завидная. В его распоряжении ключи от всех ворот, от всех каморок да кладовок…
Таскалась ли Татьяна с Федором по этим каморкам, - то осталось Анклеберу неведомо. Зато она много докладывала садовнику о своих думах. Любила жена бывшего конюха сидеть на лавочке и предаваться игре мыслей, воображать, как они с Андрейкой убегут в Саксонскую Тюрингию.

Садовник рассказывал, что там чистые хвойные леса. Идешь меж деревьев, землю будто кто граблями вычистил, ни соринки, ни листика. Осыпавшаяся и поблекшая хвоя под ногами – словно коричневый песочек. Потому как у европцев – даже в лесу порядок.
А еще ей грезилось, что все жители в той стороне сплошь едят тюрю. Сидят в ряд за длинными дубовыми столами и хлебают деревянными ложками из глиняных мисок. Только тюря у них, должно быть, не обыкновенная, саксонская. Какая именно, Татьяна не знала, но уж точно не такая безвкусая, как в России: хлебные корки, покрошенные в подсоленную воду. Но потом Андрейка растолковал несмышленой бабе, что слово «Тюрингия» произошло не от русского «тюря», а от народности – тюрингов. И что в немецком языке есть слово «Тюр», то бишь дверь. И картинка в Танюшкиной голове враз поменялась. Теперь побег ей представлялся так - глухая стена, в ней тяжелая, дубовая, с чугунным засовом, дверь, Андрейка засов отодвигает, енту дверь распахивает:
- Милости прошу, моя фрау.
 А за дверью – песочек, как на берегу Финского залива. А из песочка елки растут, и конца и края им не видать.

Что  берут с собой в бега? Ну, в смысле, когда нужно споро уносить ноги? Лучше, конечно, вообще ничего. Так убегать легче. Сдобное тело Татьяны и без поклажи груз немалый.
В то же время: дорога  дальняя, никто не знает, какие трудности, какие передряги предстоит вынести. Неплохо было бы взять еды, да сменного белья. Прохор может унести всего ничего. Как бы его самого тащить не пришлось.
Ах, как хотелось Татьяне сбежать с Андрейкой в эту самую Саксонскую Тюрингию. Однако, чего шибко желаешь, обыкновенно то и не случается, - это она по себе знала, потому и не верила своему счастью.

Вот ведь как время все с ног на голову поставило. Раньше Андрейка умолял Татьяну тайно с ним скрыться. Теперь же она его уговаривает, а тот еще и кочевряжится.
- У меня, - говорит, - натуралистические опыты здесь не завершены…
Ну и что, что опыты? Неужто в песочке под елками их окончить нельзя? Пришлось подтвердить Анклеберу давнишние догадки. Прохор – его сын, не конюха. Прежде Андрейка ее дознаньями замучил, больно уж совпадало: Осипа вызвали за голштинскими жеребцами*, его почитай месяц не было, тогда-то они и сошлись впервые, а через девять месяцев – ребеночек. Но Татьяна глаза прятала:
- Бывает, дети раньше сроку рождаются, сама не знаю.
Врала! Знала она, все знала. Осип-то в ту пору на жену кузнеца зарился, про свою супружницу начисто забыл… Но Татьяна, не будь дурой, коль скоро тягость свою уразумела, соблазнила-таки супруга. Весть эту, для Анклебера ой как отрадную, хитрая баба про запас берегла, как козырную карту. Только теперь выложила…

За мечтаньями Анклебер и застал Татьяну. Только она не на лавочке сидела (февраль на дворе, этак и околеть недолго), а соскребала деревянной лопатою наледь с дорожки. Лицо постное, подбородок опущен, щеки отвисли. Но увидела садовника – разулыбалась, бросилась на шею… Андрейка ее отстранил, взревновал: что это она дворнику помогает? Впрочем, сие было наруку предприятию: «Уговорить бы Федора пособить побегу, пущай отопрет ночью дальние, южные ворота, которыми никто не пользуется».

Анклебер привез из Петербурга игрушку для Прохора. А Татьяне - ничего. Но женщина все одно обрадовалась, больно уж красивая была вещица - «Ноев ковчег» - вырезанный из дерева домик. В домике выпилены тридцать зарешеченных окошек в три яруса (прямо по Библии) и одна большая, открывающаяся дверь. Стоит сие сооружение на плоской подставке с загнутыми краями, - вроде как, в большой лодке. И на воду спускать можно. Андрей сам пробовал. Но главное изящество находилось внутри. Коли распахнуть дверцу, из домика можно было извлечь наружу несколько раскрашенных человеческих фигурок (Ноеву семью) и вырезанные из плоского бруса силуэты животных, «каждой твари по паре». Ну, допустим не «каждой», всего-то около пятнадцати. Но, ежели всех их выставить на плоской крыше, – получалось внушительно.
«Ноев ковчег» за великую услугу (новомодные в Европе клубни «земляного яблока» потэтэс, которыми Анклебер для пробы засадил цветочную клумбу в императорском саду) доставил из Баварии некий вельможа. Такой же ковчег преподнес и самому императорскому сыну. Во какая честь Прохору - забавиться одними игрушками с наследником!
- Сына-то позови, я ему вручу подарок! – садовник поставил ковчег на лавку. Татьяна пригнулась, разглядывая диковину:
- Да он где-то в парке, ледяную крепость вместе с дворцовыми мальчишками возводит. Рассказывал, они, шельмецы, задумали построить в точности такую, как потешный Петерштадт, - передразнивают нового государя.
- И все двенадцать углов повторят?
- Боле того, они пошагово вымерили все длины. Пять шагов за один идет. Только, в котором месте ребята резвятся, то мне неведомо. Парк большой, поди их сыщи!
Врет Татьяна, или нет, - Анклебер не знал. Черт их разберет этих баб, может, и впрямь не следит за мальчишкой, а может, не желает, чтоб он ко мне раньше времени привыкал…
- Ладно, давай об деле потолкуем.
Татьяна оживилась:
- Скорей бы уж! Измаялась я, Осип лютует.
Оба присели на лавку. Вьюжило. Анклебер поднял воротник полушубка. Окинул взором одежу собеседницы:
- Не зябко?
Татьяне стало совестно за свой вид: драный сермяжный зипун*, уж и вычинки не стоит. Хорошо еще валенки без заплат. Начала оправдываться:
- Не-а, не зябко! Я нарочно что поплоше надела, наледь сгребать. А снизу – там аще душегрея на меху.
- Татьян, коли бежать задумала, так бежать надобно срочно. На днях Петр Федорович распустил тайную канцелярию. В стране неразбериха. В этаком ералаше и затеряться легче… Скажи-ка, что у тебя с Федором?
- Что у меня с дворником могет быть? Двое от скуки томимся, вот и сошлись, балясничаем. Он ко мне жалостлив.
- Словами утешает, али ласками? – Анклебер насуплил брови. Татьяна фыркнула:
- Кабы ласками, удирать бы не пришлось.
- Променяла б меня на бородача?
- Не об тебе, да не об нем речь. Ежели б я с Федором полюбовно сошлась, был бы у меня ныне не токмо Прохор, а куча детишек. Ораву за собой не потянешь, и здесь не бросишь. А так, один у меня сынок. С пьяного Осипа спрос невелик. И ты охладел ко мне, Андрейка! Нелюба я тебе стала? – последние слова Татьяна произнесла нарочито писклявым голоском, очи долу, хлюпнула носиком, - вроде как всплакнула. На самом же деле из-под ресниц косится на садовника, - проверяет реакцию. Задумка сего спектакля была такова: подробным разъяснением убедить Анклебера в собственной ему верности, опосля уличить оного в нечуткости, разжалобить, для пробуждения чувств.
Задумка возымела действие. Анклебер обнял женщину за плечи, приголубил:
- Ну-ну-ну, скоро навек вместе будем. Сможешь в эту субботу уговорить Прохора, чтоб отпер южные ворота? Я туда телегу подгоню.
У Татьяны от радости аж дух перехватило:
- Смогу!
- Я сговорился с одним пруссаком, из пленных. Поедешь как его новая жена. – Такого оборота женщина не ждала, но перечить садовнику не осмелилась:
- Куда поеду?
- В Росбах. То Саксонский город, отбитый три года назад у франко-австрийцев войсками Фридриха. Оттудова до моего родного Мерзебурга три шага.
- А Прохор?
- И Прохор с тобой.
- А ты?
- Позже. Сперва позаметаю здесь следы. Осипа к ночи твоего побега надобно крепко споить. Наутро дать добавки и так с недельку подержать в беспамятстве. Попробуем на пару с Федором его стеречь. Как думаешь, выйдет?
- И дольше выйдет. Ты же знаешь, Осип к тебе благоволит, ты столько раз его выручал. А после того происшествия, когда понесшую под ним лошадь остановил, так и вовсе мнит, будто ты его ангел-хранитель.
- Тебя не ревнует?
- Да олух он, где ж ему до ревности додумкаться?! Я у него как-то справилась: «Что это садовник к нам повадился? Прохора, да и меня, подарками без конца снабжает… Может корысть кою таит?» Так тот меня едва ухватом не треснул. «Не трожь, - говорит, - Андрейку! Радуйся, дура, что он, из уважения ко мне, всю семью опекает, - а потом шепотом добавил. – Видала, как у него цветы да травки растут? Чую, помечен сей человек Божьей милостью!»
Татьяна расхохоталась. За привязанностью мужа к любовнику она видела лишь беспросветное тупоумие первого. Зато Анклебер знал, что снискал сию симпатию исключительно собственным старанием, да смекалкой.
- Покудова Осип за ворот заливает, вы успеете далеко уехать. Там и я попытаю счастья, может, новый государь сам меня отпустит, - бежать не придется. Его Величество к ботанике равнодушен.
- Как же мы проберемся чрез посты?
- Император распорядился освобожденных пруссаков не досматривать. К тому ж, мы поддельную грамотку изготовим.
- А этот пруссак руки распускать не станет?
- Потерпишь!
Татьяна отстранилась, вытаращила глаза. В зрачках метнулись колючие искорки. Анклебер ее снова обнял:
– Не ярись!
- А ну как увезет меня твой поверенный не в сей Росбабах…
- Росбах.
- Ну да, не в Росбах а к черту на рога. Прости, господи! -
Татьяна перекрестилась.
- Не увезет. За ним должок имеется. Он знает, найду его и у черта, из-под земли достану.
По круглой Татьяниной щеке скатилась слеза, не от притворства, и не от мороза, - от счастья. Все-то Андрейка предусмотрел, видать, и вправду вскорости  наступит ее освобождение. Она вытащила из ковчега двугорбого верблюда, провела пальчиком у него по спине:
- Куда ж ковчег девать? Жаль кинуть тут.
- Возьми с собой, сия игрушка ценится в Европах. Сережки прихвати, которые я дарил, жемчужную нитку, - все, что можно обменять на продукты и деньги. Мало что приключится. С пруссака за твое угнетенье я конечно, три шкуры сдеру, но лишь когда сам до вас доберусь, а покудова тебе в одиночку выкручиваться придется.

Х Х Х Х Х
Нет, конечно, садовник не доверил бы собственного сына сомнительному прусскому воину. За недели, которые Арнольд (так звали выпущенного пленника) пировал в Санкт-Петербурге, Анклебер успел узнать о нем многое.
Познакомились они при занятнейших обстоятельствах.

Метелистым утром, к оранжереям Летнего дворца, в оных дни напролет, а то и ночи, проводил Анклебер, подали карету на полозьях, запряженную четверкой лошадей (упряжь, полагавшаяся главному садовнику по рангу).
Садовнику нравилось работать здесь зимой: тихо, безмятежно. И императорская семья и челядь – в Зимнем. Только вот все время приходилось контролировать истопника. То, шельмец, загуляет и чуть не заморозит хрупкие растения, то, после выговора, от усердия, столько дров в топку накидает, что Андрею часами приходится ходить от форточки к форточке: чуть приоткрыл, жар выпустил и к следующей. Уж про то, чтобы безалаберный мужик его жилую комнатку прогревал – и думать забыл, не до себя, когда многолетние труды враз погибнуть могут.
 Каморку на первом этаже одной из построек, неподалеку от оранжерей, садовник так и оставил за собой. Рябина возле окна разрослась, окрепла, и теперь каждую осень и весну приходилось спиливать на ней ветки, чтобы не долбили на ветру хрупкое стекло. В комнатке можно было передохнуть, Анклебер держал там несколько нужных ему книг, смену белья, и, на всякий пожарный, парадные, шитые серебром, сюртук с камзолом.
Сегодня был тот самый, «пожарный» случай. Анклебер, зашел, ежась от холода, переоделся. На голову нахлобучил ненавистный парик с взметнувшимися по бокам «крыльями голубя»*. Сел в экипаж.
Известный в столице ботаник намеревался нанести официальный визит графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому, президенту императорской Петербургской академии наук, командиру Измайловского полка и, одновременно, гетману Малороссии.

Кирилл Григорьевич находился сейчас не в лучших чувствах: прекрасно понимал, чудесному превращению из простого казака-пастуха в графа он обязан исключительно благосклонности покойной императрицы, внявшей заботливым речам своего любимца, старшего из братьев Разумовских, Алексея (говорят, между ними был заключен тайный брак). Специально для деверя Елизавета Петровна восстановила гетманское звание, упраздненное после предательства Мазепы. И вот теперь положение обоих Разумовских пошатнулось. Петр повсюду вводит свои порядки. При дворе поговаривали о намечавшемся назначении гетманом Украины Гудовича.
И все же никому иному Андрей Анклебер не мог сейчас довериться.

Сани покинули границы пустынного в это время года Летнего сада, пересекли канал, влились в пока еще не многочисленный поток на широкой Миллионной.
Андрей в окошко рассматривал трехэтажные каменные хоромы, вытянувшиеся в шеренгу, словно голштинцы на параде. Улица лишь недавно стала выглядеть столь богато. Во времена Петра I здесь жались друг к другу небольшие деревянные домишки чужеземцев. И потому называлась она не Миллионной, а Немецкой.
Отсюда начинался Адмиралтейский остров. «Сущий рай для иностранцев», - вспомнил садовник слова из книжки ганноверского посланника, цитированные некогда будущим графом Швариным. Теперь-то он понимал, что вызывало восторг автора: государь Петр Алексеевич держал всех переселенцев на особом положении. Жаловал им титулы, приблизил к себе не только положением в обществе, но и местом жительства. Вон он, Зимней дворец, – рукой подать.
Государева милость коснулась и его, Андрея, бывшего Генриха. Много добра он успел увидеть и от самого Петра, и от его последователей… По чести, Анклебер не желал покидать эту огромную страну. Несколько детских лет, проведенных в Саксонской Тюрингии, не принесли ему ничего кроме бед и страданий. В России же он обрел свои дело, дом, получил уважение, почет.
С другой стороны, ему уже сорок семь, и иное счастье, кроме как с пышногрудой Татьяной, вряд ли удастся сыскать. А уж радость каждодневно зреть подле себя сына Прохора и вовсе сводит все сомненья нанет. Ведь в России их соединение невозможно.
Таким образом, вопрос об отъезде Анклебер посчитал для себя решенным. Оставалось только утвердиться во мнении насчет способа перемещения: тайного или явного. За ответом он и направлялся к графу Разумовскому.

«Надобно завести разговор отдаленно, - размышлял Анклебер. - Вначале справиться о мнении Кирилла Григорьевича насчет будущности при новом государе. Потом намекнуть, а я, мол, подустал, хотел бы передохнуть, побывать на родине…» И, коли Президент Академии наук будет благосклонен, то садовник передаст под его патронирование свои почти уж завершенные эксперименты, имеющие стратегическое значение для России: там уж дело одного только времени, никак не знаний.
Вот только под какой «подливой» заговорить о Татьяне? Ведь не просто так Анклебер намеревался довериться именно Разумовскому. Гетман Малороссии, коли проникся бы соучастием, да возымел интерес, в силах был бы беспрепятственно проводить женщину и сына до самой Речи Посполитой.

За думами карета миновала обновленный Зимний  дворец, свернула на Невскую першпективу.
Анклебер заколотил кулаком по алому бархату каретной обивки. Экипаж остановился.
- Чего надобно? Не прибыли еще, барин! – гаркнул кучер.
- Послушай, браток, давай-ка, мы сделаем кружок через Адмиралтейскую, мне кое-что обмозговать надобно.
Кучер покорно кивнул:
- Мое дело подневольное, как прикажете!
Карета свернула на набережную Мойки, проехала затейливый фасад Строгановских палат, усадьбу Разумовского и следующий дом, придворного поставщика Штегельмана, новый поворот, поравнялась с ажурной загородью владения графа Шварина.
 Вдруг садовник увидел, как со стороны сада по решетке карабкается некий русоволосый мужичок. Одет для февраля месяца он был странновато: шелковая рубаха и та не застегнута, грудь нараспашку, белые кюлоты, да армейские сапоги. Ни дать, ни взять герой-любовник, удирающий от ревнивого мужа. Только граф не женат… С кем же у несчастного было свидание?
Может, вор? Но воры раздетыми на дело не ходят, да и промышляют обыкновенно по ночам, в самую темень… Не успел Андрей найти разумное объяснение сему казусу, русоволосый крепкими руками ухватился за верх ограды и перемахнул чрез нее, опустился на землю аккурат рядом с экипажем. Увидал в окне наблюдавшего за ним садовника и рухнул на колени. Сам пальцем в сторону Шваринского дома тычет, да кланяется, кланяется без устали – стало быть, укрыть от погони просит.
Графа Шварина садовник недолюбливал издавна, потому оказал беглецу свое покровительство. Пустил его в карету и велел пригнуться пониже. Экипаж двинул дальше. Поравнялся с воротами. И тут еще один бегун. Теперь уж Илья Осипович собственной персоной. Тоже не одет, прямо в шлафроке и тапочках. За ним двое мужиков, видать, из прислуги. Выскочили, завертели башками:
- Что таращитесь, губошлепы! Я и то быстрей вас поспел! Ну-ка, один - тудысь, другой - тудысь (показал в разные стороны), бегом марш!
«Ишь, ты! Новомодную прусскую команду «марш» выучил!» - отметил про себя Андрей. А Шварин, не долго думая, метнулся к карете. Анклебер дал знак русоволосому, чтобы тот пригнулся еще ниже. Сам же приоткрыл дверцу и высунулся по пояс:
- Случилось что, Илья Осипович?
- Долго излагать. Скажите лучше, любезнейший, не видали вы тут сиганувшего чрез забор полураздетого пруссака?
«Вот оно что, пруссак! Потому и знаками вместо слов изъяснялся!» А вслух добавил:
- Видал. Как не видать! Он сразу чрез дорогу кинулся, и побежал далее, вдоль улицы.
Граф даже не поблагодарил садовника, заорал вдогонку одному из слуг:
- Эй, Степан! Степан, елки точеные! По другой стороне беги, да поспешай, уйдет ведь шельмец! Коль не догонишь Арнольда, - высеку! – а сам вернулся за ворота и побрел к дому.

- Так вас Арнольдом зовут? – спросил Анклебер по-немецки у спасенного им беглеца, когда карета отъехала от графского особняка подальше.
- Да. Спасибо, что не выдали! Я ничего предосудительного не совершил, смею вас заверить! Наоборот, граф пытался втянуть меня в весьма неприятную авантюру. Еще раз спасибо! Не решаюсь боле досаждать своим присутствием. Прикажите кучеру остановиться, я сойду…
- Куда это вы собрались в этаком виде? Если не околеете в одной-то рубахе, то уж точно угодите в руки графских соглядатаев. Вот лучше возьмите, прикройтесь покуда, - вытащил из-под себя медвежью шкуру, снова заколотил по обшивке. Кучер тут же откликнулся:
- Чего изволите?
- Гони-ка, братец, на Садовую, к дому.

Х Х Х Х Х
План попросить пруссака вывезти из России Татьяну с Прохором созрел в голове Анклебера моментально. «Я его от Шваринского гнета спас, пущай теперь добром на добро ответствует!»
Анклебер поселил Арнольда в своем жилище, в комнате для гостей. Садовник вел аскетический образ жизни, так что мог не опасаться, что пруссака кто-либо обнаружит. Впрочем, если и обнаружит – не страшно. При нынешнем государе пособничество бывшим противникам не только не возбраняется, но даже приветствуется. Главное, чтобы граф Шварин сюда носа не сунул. А это уж вряд ли. Они с Ильей Осиповичем друг друга на дух не переносят.

Арнольд Беккер провел в особняке Анклебера на Садовой аккурат две недели. Съел пять жареных гусей с черносливом, восемь копченых свиных ножек, запеченного барана, остатки солонины с чесноком и все припасы белужьей икры. Ежедневно он требовал от поварихи Марфы свежих расстегаев да калачей. Запивал все это пивом да вином из погреба (всего два бочонка). Во хмелю разбил китайскую вазу (подарок покойного Буксбаума), челюсть (управляющему Мануэлю) и сердце (девке Глафире)… К концу своего пребывания прусак уморил не только челядь, но и самого хозяина, рассказами об умопомешательстве Шварина.
По его словам Илья Осипович возомнил себя неким меркурианцем. («Презанятнейшее название!»), человеком, наделенным божественным знаком:
- Мизинец! У него мизинец длиннющий и крепкий, что сучок. И острый, зараза! Он меня им под ребра как тыкнет, аж слезы из глаз, - Беккер уже не впервые рассказывал эту историю в доме своего спасителя, и каждый раз на этом самом месте принимался задирать подол рубахи, обнажая иссине-бледный свой торс и маловолосистую грудь.
Обнаружив там синяк, прислуга начинала жалеть пруссака, и гостю сходили с рук многие шалости. Но с хозяином этот номер не прошел. Во-первых, Анклебер выслушал историю едва ли не последним в доме, синяк к тому времени успел поблекнуть. Во-вторых, даже если бы и остался, - во дворце Андрей не такие следы от ран да побоев видывал. Слава Богу, уж стольким важным особам служил! А они, порой, дико лютуют.
- Вот здесь! Вот здесь полоска лиловая была, - тараторил Беккер.
Но Анклебер только рассмеялся:
- Так что ж, господин Шварин мизинец заместо стилета держит?
- Видать так! Длиннющий он у него, говорю ж! Нижняя фаланга пальца обыкновенная, а две верхние резко вытягиваются вверх… А теперь, внимание! О-ля-ля! – Беккер выставил спрятанный дотоле за спину кулак с оттопыренным мизинцем, раскрыл ладонь, и стало видно, что его мизинец тоже вытянут, идет аккурат вровень с безымянным.
Анклебер присмотрелся, сравнил с собственным, - ничего особенного. Что же касается длины, - не дотягивает и до верхнего сустава своего соседа.
- Так вот, граф Шварин утверждает, будто бы это особый знак, указующий на избранность его владельца. Будто бы у всех его предшественников мизинец также длинен и остер. Илья Осипович стал «избранным» по наследству. Но поскольку собственных детей у него не имеется, то преемника себе приходится выискивать, так сказать, на стороне, по этому самому, так сказать, признаку. Ну, по мизинцу, то бишь! Вот он меня, хе-хе, и выбрал!
Садовник даже придвинулся ближе к прусаку, понюхать, не перебрал ли. Пить тот, конечно, был горазд, но сейчас, кажется, ни брагой, ни вином, ни виноградной водкой от Арнольда не разило.
- И свиток мне показал. Да! Пергаментный, поделенный на две части: в левой сверху нарисован месяц рожками вверх, в правой - крест, а у вершины его - круг. Шварин пояснил, что знаки: полумесяц, круг и крест, - ежели соединить их, расположив сверху вниз, составят символ планиды Меркурий, - и это действительно было так, чему Анклебер несколько подивился. – В обеих половинках шел список, вначале - сплошь какие-то арабские фамилии, потом немецкие. Шварин развернул свиток не до конца. Сказал, мол, кое-чего мне знать пока не положено. Но, коли я поведу себя благоразумно, то вскоре передо мной раскроют не только сию грамотку, но и многие иные тайны. Видите, от каких почестей отказался, сбежав, - Арнольд хихикнул.
- Что ж так? – поинтересовался Анклебер.
- Да бред все это, россказни сумасшедшего. Самое абсурдное, что Илья Осипович, не заполучив моего добровольного согласия, начал принуждать меня к пособничеству. Заставлял производить некие алхимические опыты с ртутью, учить заклинания… Зачем-то собирался привести меня на прием во дворец, и весьма желал, чтобы я понравился новой императрице.
- А чем занимаются меркурианцы? Или граф пока в дела вас не посвящал?
- Почему же. Кое-что успел рассказать. Дело «избранных» – погоня за каким-то таинственным магическим изумрудом, дающим власть над людьми, и споспешествующим в  волхвовании*. Их, меркурианцев, всего двое на один промежуток времени, плюс два ученика, сменяющих учителя после смерти. Вот меня в ученики-то Шварин и прочил, - и Арнольда окончательно понесло на некую, с точки зрения Анклебера, околесицу. - А еще у графа какой-то дикий зверь в подполе живет.
- Ой ли? Что за зверь?
- Не знаю, не видывал. Но он туда каждый день еду велел сносить. Похлебку в миске, хлеб. Может, обезьян какой заморский?
Андрей поспешил сменить тему и вообще отделаться от прусака, а то боязно станет ему женщину с сыном перепоручать.

Х Х Х Х Х
Садовник тоже поначалу решил, что Илья Осипович лишился рассудка. И в общем-то не обратил бы на рассказ постояльца должного внимания, если бы не Татьяна. В тот вечер, когда они сговорились совершить побег, она предложила садовнику заглянуть в его будущее, погадать по руке:
- У нас тут табор стоял, цыганка одна обучила…
В гадание Анклебер, конечно, не верил. Но ладошку свою женщине протянул, чтоб не обижать.
- Видишь вот эту бороздку? Это твоя жизнь, долгая и извилистая. Но все повороты в ней вторятся еще одной дорожкой, примыкает она к твоей жизни где-то в середке и потом уже тянется до самого конца. А судьба твоя – женщина с длиной белой косой… - и Татьяна зарделась. Анклеберу стало скучно, так и думал, - все гадание белокурая бестия сведет к тому, что он не должен ее бросать до конца жизни…
Татьяна тем временем говорила что-то о его пальцах:
- Наладонный перст – самый главный. А на небе для нас самое главное что?
- Солнце.
- Солнце – то бишь Аполлон, - Татьяна приподняла голову, посмотрела на собеседника горделиво («Пущай знает, и мы не лыком шиты, тоже могем в науках разбираться, да мудреные слова баять»). И добавила:
- Бог света такой был в ветхие времена. Если бы ноготь этого самого большого перста был у тебя овальный – стал бы ты музыкантом али актером; квадратный – совсем не умел бы лгать… Но у тебя он какой-то невнятный, неровный, - а в жизни это означает размеренность, основательность и надежность.
Далее последовал рассказ про шишок, потом про четвертый… Татьяна ни разу не сбилась, все названия, все приметы точно перечислила. Дошел черед до мизинца:
- За мизинец ответствует Ермис* по латыни Меркуриус…
Андрей аж подскочил от неожиданности: «Меркурианцы, избранные, отличительная черта – особая форма мизинца». А Татьяна решила, что он ее образованности, да знанию мифологических имен подивился. С особой торжественностью в голосе продолжала:
- Ноготь мизинца у тебя квадратный, - умен ты, Андрейка, о чем я тебе завсегда и толкую.
Но Андрейка ее уже не слушал. От скуки не осталось и следа, теперь его распирало любопытство:
- Скажи, а на что указует заостренный мизинец?
- На тягу к колдовству, ворожбе и всяческим чудесам.
- А длинный?
- Это смотря отчего он длинный. Ежели, как у тебя, чуть вытянут нижний сустав, так то любовь к наукам доказует. А ежели вытянут за счет средней части, – способность к торговле, за счет верхней – хитрость.

Х Х Х Х Х
На следующее же утро ненавистный парик «крылья голубя» снова был нахлобучен на умную голову садовника. (А то, что она была умной, подтверждал, как теперь выяснилось, и ноготь мизинца.) Четверка лошадей, пуская из ноздрей пар, везла Анклебера на Васильевский остров к библиотеке Императорской Академии наук, открытой еще батюшкой Петром I.

Анклебер просидел за книгами шесть часов. Дважды выходил на крыльцо, вдохнуть свежего воздуха. Четырежды, почесывая лоб, сдвигал парик на затылок, один раз таким манером даже обронил его на пол. В остальное время штудировал исторические тома да астральные альманахи. К вечеру в его голове вырисовалась картина:
Меркурий – бродячая звезда, планида, совершающая, подобно Земле, движение вокруг Солнца. Названа по имени бога Меркурия. В астрологии он покровительствует двум зодиям: близнецам и деве. Меркурию соответствуют день недели – среда, число – 4, металл – ртуть, вкус – вяжущий, цвет – желтый, камень («Ай, да «бредни» Шварина!») - изумруд…

В принципе, Меркурий – тот же самый бог, что и Гермес. Или, как на русский манер назвала его Татьяна, Ермис. Только первый из римской мифологии, а второй из греческой.
Ну, что можно было сказать про Гермеса (Меркурия)? Он прямо-таки родился плутом. Еще возлежа в своей колыбели, украл трезубец у Посейдона (Нептуна), стрелы у Купидона (Амура), пояс у Афродит (Венеры).  Как ему это удалось – вопрос мифический. Ну, удалось, видать, как-то, не садовнику ж древние мифы переписывать. На то они и мифы, чтоб к правде отношение имели косоватое.
Опять-таки именно из своей люльки Гермес (Меркурий)  обратил внимание на стадо коров, которое пас неподалеку сребролукий Аполлон. Младенец освободился от пеленок и пополз к пастбищу. Но тут на пути ему попалась черепаха. Мальчуган содрал с черепахи костистый щит, вырезал из него лиру, натянул струны и вернулся в люльку, - припрятать инструмент.
Вторая попытка путешествия за коровами оказалась более удачной. Гермес дополз-таки до стада и стащил пятнадцать телочек и бычков. Дабы не отпечаталось следов, он привязал к ногам скотины тростник и ветки. Дабы его не выдал видевший все старик-виноградарь, - подкупил его. Но не просто подкупил. Через некоторое время вернулся, изменил внешность и проверил, держит ли старик уговор. И, когда выяснил, что за еще больший подкуп виноградарь готов выдать Гермеса, – превратил старика в скалу…
Казалось бы, все предусмотрел хитрющий малец: даже в собственную пещеру ввел скотину не передом, а задом, нечто животные не входили, а покидали сию обитель.  Ан, нет! Только он воротился в колыбель, завернулся в пеленки и заснул сном младенца, - Апполон тут как тут:
- Отдай, - говорит, - моих коров!
Гермес вылупил глазки:
- Каких коров? Не брал, не видал! Не разумею об чем молвишь!
Спор разрешил батюшка Зевс, и разрешил не в пользу собственного дитяти. Но Гермес и не мыслил сдаваться. Он предложил обменять скот на сделанную из панциря черепахи лютню. Апполон согласился. Покудова тот примерялся к игре, малютка поспел сладить другой струмент, пастуший рожок. Рожок он выменял у того же Аполлона на кадуцей (златой жезл, обвитый двумя змеями, наделенный магической силою напускать и сгонять с людей сон).
Как видно из мифов, Гермес-Меркурий был тем еще пройдохой: нечестен, лукав, склонен к жульничеству, татьбе*, в то же время по отношению к себе требует собачей преданности; чуть что не так – неистово карает. В середине осьмнадцатого века за воровство запороли бы до полусмерти, да еще срамное клеймо на щеке выжгли, да порохом многажды притерли, - чтоб до скончания дней ничем не вытравить. А его, вишь, в боги возвели! Решили, раз дар менялы имеется, пущай за торговлю и воровство ответствует.
Нет, он, конечно, и добрые, бескорыстные дела совершал. Например, открыл Одиссею тайну волшебной травы и тем самым спас от колдовства Кирки, превратившей всех спутников Одиссея в свиней. Амфиону он подарил лиру, и с ее помощью герой построил стены города Фивы…
 Но Анклебер на приглядные факты особого внимания не обратил. Возможно потому, что испытывал неприязнь к самому Шварину, и во всей этой истории с таинственными избранниками-меркурианцами искал не совсем чистую подоплеку.

В альманахе, описывающем жизнь и деятельность бога торговли, шла маленькая оговорка. Мол, после завоевания Персии Александром Македонским, когда в Азии и Египте поселились греки, Гермеса уподобили египетскому обожествленному царю Тоту, «писцу богов» сопровождавшему души умерших в потусторонний мир. И, якобы перу этого Тота-Гермеса принадлежит великая книга, содержащая в себе суть тайного учения, наследия цивилизации погибшей Атлантиды.
 Точнее будет сказать, труд сей принадлежит не «перу», а «резцу», ибо текст был высечен на нескольких каменных табличках, скрепленных золотыми кольцами. И сама книга, названная «Tabula Smaragdina»  то есть «Изумрудная скрижаль», стала «библией для мистиков». Каждый искал в ее мудреных словах «открытие» для себя: алхимики – рецепт получения золота, философы – формулу духовного просветления, правители – ключ к власти над миром. Гермеса нарекли «Триждывеличайшим», покровителем науки, магии и гадания, а все оккультные учения именуются с тех пор герметическими.
«Дело меркурианцев – погоня за каким-то таинственным магическим изумрудом, дающим власть над людьми, и споспешествующим в  волхвовании,» - слова Беккера эхом отдались в голове Анклебера.

Продолжение...