December 3rd, 2011

Разговоры за игрой в шашки. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, май 2000-го года.
- Скажите, Валентин Николаевич, а камень из Екатерининского перстня мог быть частицей древней «Изумрудной скрижали»?
Они собрались втроем. Теперь - в гостиничном номере Старкова. Он приехал в Москву специально, чтобы поведать о новых, добытых им в архивах да библиотеках, сведениях. В частности, он только что рассказал про неких «избранников-меркурианцев». Что-то типа маленькой секты, состоявшей всего из двух человек.
[Читать дальше...]Меркурианцы были известны еще со средних веков, но наибольшее число упоминаний о них относится именно к XVIII-XIX-ому столетиям, где избранники были приписаны к ответвлению масонства.
Их вожделенная цель – изумруд Тейфаши. При этом сам камень заполучить практически никогда не представлялось возможным. И не по причине тщательного схорона. Просто само собой так выходило, то кто-то помешает, то что-то произойдет… А уж ежели отняли изумруд силой – берегись! Кровищи не избежать!
Основная работа меркурианцев заключалась в том, чтобы следовать за «смарагдом» и его владельцем из страны в страну, время от времени его видеть, счастье – ежели удастся прикоснуться…
Но это до поры, до времени… А точнее, до наступившего 2000-го года, упоминаемого в документах «годом с тремя нулями» или «годом нерожденного ребенка», имелось ввиду, что прошлое тысячелетие уже как бы закончилось, цифра его поменялась, но по календарному ходу новая эра еще не наступила.
Почему Валентин Николаевич решил, что в оправу похищенного у Ольги перстня некогда был вставлен именно тот самый изумруд Тейфаши? Потому что в одной из обнаруженных им рукописей, касаемых волшебного смарагда, содержалось упоминание о графе Шварине…
- Мог ли изумруд из Екатерининского перстня быть частицей древней «Изумрудной скрижали»? - опомнился задумавшийся о чем-то своем старичок. - Теоретически – мог. Если скрижаль действительно была изумрудной.
- Но ведь она так называется, - удивилась Ольга.
- Называется. Но это еще ничего не значит. Траву тоже называют изумрудной, и что? Возможно, дело в колере, возможно, в символике - аллегория вечной жизни, нетленности. В данном конкретном случае  это могло означать важность текста для всех времен и народов.
- В исторических хрониках сведения насчет материала тоже разнятся, - добавила старушка. Она ходила по номеру и никак не могла надивиться. Этакие хоромы: отдельная спальня, гостиная под старину, - все чинно, чисто, как в музее, - вот ведь как располагаются некоторые пенсионеры, - пусть это и временное их пристанище…
Когда был жив покойный муж и они перемещались с одного гарнизона в другой, тоже доводилось ночевать в гостиницах, иногда и не по дню, не по неделе, - месяцами, да с дитем. Так разве ж там такие удобства были?! Впрочем, со своей вездесущей шалью, на сей раз, дымчато-синей, вязаной, с кистями, Светлана Артемьевна прекрасно вписывалась в интерьер. Она подошла к зеркалу и еще раз в этом убедилась.
Однако самолюбование, воспоминания, да и, что греха таить, несколько завистливые мысли, не отвлекали бабулю от темы беседы:
- По одной из версий это действительно был изумруд, по другой, довольно фантастичной, – неизвестная субстанция, неуничтожимая, сверхпрочная, - плод алхимической трансмутации. Но это древние могли так полагать. А на самом деле это был какой-нибудь вполне земной, только мало изученный, минерал.
- Совершенно верно, - поддержал сверстницу Валентин Николаевич. Жадеит, например.
– Кстати, по третьей версии труд Гермеса Триждывеличайшего вообще выцарапан на золоте.
- Так или иначе, Оленька. Но до истины мы уже никогда не сможем докопаться, потому что сами таблички не сохранились. До нас дошел только текст, да и то, не факт, что достоверный, и уж совершенно маловероятно, что полный и качественно переведенный. Основной его постулат: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это только для того, чтобы свершить чудо одного-единственного». То есть наш мир рассматривается как нечто целое, хотя и состоящее из различных ипостасей и половинок. Просто все они отражаются друг в друге как в зеркале, пусть с искажениями, пусть с помехами. Однако, убери одно – не будет и другого.
Ольга только хлопала глазками, да поправляла на носу очечки. Ей было одновременно и любопытно, и приятно (таких умных и мудрых друзей себе завела), и боязно. Разве ж думала она, что угодит под дозор не просто бандюги, не просто любителя старины, а самого, что ни есть, сектанта, шпиона с многовековой предысторией.
- Но, думаю, нам содержание «Скрижали» не пригодится, - робко предположила она.
Валентин Николаевич оперся на трость, встал, подошел к окну:
- В общем-то, да! Нам стоит принять во внимание совершенно иное, то, что именно сейчас эти самые меркурианцы активизировались, именно сейчас пришло их время отобрать изумруд, согласно легенде, «без последствий», то бишь, не рискуя получить за то кару свыше…
Старков отодвинул штору, посмотрел вниз, будто «фанатик-меркурианец» должен был именно в этот момент стоять под окном. Потом перевел взор на цвета слоновой кости телефон с большой массивной трубкой, покоящейся на блестящих металлических развилках-рычагах.
- Может, шампанского заказать, клубники со сливками, или еще чего? – осведомился он у дам, смутив их тем самым окончательно.
- Валентин Николаевич, давайте без фанатизма, клубники будет вполне достаточно, и лучше сами спустимся в бар, - предложила Светлана Артемьевна с напускным видом завсегдатая фешенебельных отелей…


Х Х Х Х Х
Генрих Ильич Гридасов после происшествия в подъезде Ольгиного дома, выставившего его в самом, что ни есть, геройском свете, стал по-свойски названивать капитану Отводову, интересоваться продвижением дела, и даже слегка пенять на нерадивость органов. Мол, жизнь девушки, его личной знакомой, и ценного, практически незаменимого на отечественном телевидении работника находится в опасности, а наши доблестная милиция и в ус не дует.  Доводы, дескать, делом Ольги теперь занимаются исключительно люди с Петровки, не действовали. Да, Ираклий и сам понимал, что они, доводы, слабоваты. Ведь щемили сердце юного сыщика переживания за свою подопечную, с коей так кстати свела его прозорливая судьба и так некстати собиралась развести.
Капитан имя Гридасова уже слышать не мог и даже начинал почему-то икать, как только Ольга его упоминала. А упоминать было из-за чего. Генрих Ильич теперь регулярно провожал свою ставленницу и не до дома, даже не до подъезда, - до квартиры.
- Надежнее и для меня спокойнее, - пояснял он.
Кроме того, еженедельно названивал Ольге еще один рыцарь – бывший одноклассник Соловьев.
Самое обидное, что все они имели полное право продолжать свои «приставания» (а иначе как «приставаниями» Отводов охарактеризовать вышеупомянутые действия не мог) и после переезда девушки на новую, снятую поближе к Останкино, квартиру. В то время как для нашего «мастера натиска» (как окрестила его Светлана Артемьевна после восьмимартовского несостоявшегося обыска) это была уже совершенно «чужая» территория. Посему их общение практически прекратилось.

К счастью, прошла всего пара недель «разлуки», в последней декаде мая Ираклия Всеволодовича, по рекомендации Свистунова, пригласили на Петровку…
- Вы же понимаете, дело связано с древними вещицами, реликвиями, представляющими государственную ценность, – говорил полковник Цветков. – Преступник, этот «фанатик», или, как утверждает господин Старков, «избранник-меркурианец»,  кажется, в растерянности. Кажется, он уже собрал у себя все известные ему предметы, а ответа на свой вопрос так и не нашел… Тем сложнее, запутаннее ситуация. К тому же, сейчас начинается период отпусков, людей у нас не хватает… В общем, Ираклий Всеволодович, мы хотели бы обратиться к вашему руководству, и попросить, чтобы вас перенаправили к нам в отдел, на подмогу, так сказать…
Конечно, Отводов обрадовался. Как он мог не обрадоваться?! Работа в уголовном розыске была для него желаннее манны небесной.
- Если поможете раскрыть дело, то возьмем в штат, на испытательный срок, - важно добавил Алексей Степанович.

Отлично! Есть повод позвонить Ольге! Теперь капитан мог смелее вторгаться в ее жизнь. И он решил не откладывать, начал с пристрастного расспроса о ее «сладких розысках».
- Боже, как рада вас слышать! – Кажется, оживленность голоса девушки была неподдельной. – Интересно, как продвигаются дела с поиском арахисового рулета? Пока не важно. А вы заскочили бы, а то с момента, как помогали мне вещи перетаскивать, больше и не заглядывали!
И то верно! Капитан примчался в тот же вечер. Сегодня Гридасову была дана отставка. С горделивым видом и прогнутой спиной Ираклий вел Ольгу от самого телецентра до ее нового дома. Вел пешком, ибо вечер был теплый и приятный.
- Оля, а вы не пробовали искать по территориальному признаку?
- Как это «по территориальному?» Вокруг Останкино, что ли? Да уж, конечно, все обыскала!
- Нет, не вокруг Останкино. А, например, рядом с домом Малышевой, Вуда, или… - он замешкался, прекрасно понимая, что не сможет произнести следующую фамилию абсолютно нейтрально, - возле дома господина Гридасова.
- Опять вы за свое! – мимо них промчался паренек в бандане на скейте, резко повернул, и покатил в обратную сторону. – Не может Верочка инсценировать собственное отравление.
И капитан даже обрадовался, что Ольга акцентировала внимание на первой фамилии, а не на последней. «Может быть, не заметила, ревности-то в голосе?»
- Ну, хорошо, пусть Верочка ни при чем? А Вуд, или этот креативщик?
- Саше Вуду я тоже верю. Хотя… - хорошо, что начинало темнеть, Лобенко слегка покраснела, ей было неловко за свои действия. – В его районе я кондитерские отделы все же прочешу, в ближайшее же время. Возле дома Гридасова - тоже.
Теперь Отводов справился с недавним волнением и мог вполне нейтрально заводить разговор относительно своих подозрений насчет креативного директора «Картопака»:
- Скажите, а Генрих Ильич не донимает вас расспросами по поводу изумруда.
- Да нет, как-то оставил эту затею. По первости, помните, после нападения в подъезде, - Ольга еще раз покраснела. – Я ведь тогда, у вас в кабинете, проговорилась, мол, амбалы изумрудом интересовались…
- Ну да, да, конечно, помню, - Ираклий снова запустил пятерню в кудряшки, стало быть, увлекся уже не только дамой, но и разговором.
- Так вот тогда он переспрашивал, что за изумруд, да почему преступники должны были предположить, что он у меня… Но это я вам уже рассказывала…
Отводов кивнул:
- Да, сказали, что понятия не имеете, какой изумруд…
- Он и успокоился. Больше про камень ни слова.
- А о чем же вы с ним говорите, пока он вас до дома провожает? – капитан зевнул, чтобы придать выражению лица безразличный и даже немного скучающий вид.
- Во-первых, не каждый-то день и провожает. Все-таки он большой начальник, а я всего-навсего его подчиненная. Во-вторых, мы ведь с ним не пешком идем, как с вами, он меня, на своей-то «Ауди», за две минуты доставляет, - ах как больно кольнуло это «как с вами» самолюбие капитана. - В третьих, чаще всего в эти недолгие минуты мы обсуждаем рабочие моменты. Ну, или он расспрашивает меня о моем детстве, о родителях…
- А вы, а вы что же? – в голосе следователя снова мелькнула невоздержанность.
- А я, - Лобенко с удивлением посмотрела ему в глаза, - как вы, да майор Свистунов меня научили: про первую любовь, про мамины блинчики и ни слова про перстень.
Отводов с облегчением выдохнул. «Молодец!»

Позже, уже у нее дома, разговор про Гридасова был продолжен.
- Он к вам сюда не заходит? – как бы между прочим поинтересовался гость, сделав вид, что вопрос абсолютно тактичен.
Лобенко едва сдерживала улыбку:
- Нет. Понимаете, мне неловко. Все же он очень богатый человек, а у меня здесь все так примитивно, как, впрочем, обыкновенно бывает на съемных квартирах.
«Получи фашист гранату!» - подумала девушка, нарезая кружочками еще одну «жертву» бесплодных поисков, - рулет производства Воронежской фабрики «Сладкая идея», чудом затесавшийся в столичные магазины.

Х Х Х Х Х
«20 мая 2000-го года.
Ах, сколько энергии, сколько драйва появляется у дамы, если ею начинают интересоваться мужчины.
Всего несколько месяцев назад я была совершенно одинока. Ходила в аптеку и покупала настойку женьшеня, чтобы хоть как-то взбадривать себя в течение долгого дня, - и все одно не помогало, все время клонило в сон.
И вот у меня завелось сразу три кавалера. Сейчас третий час ночи, а я не могу заснуть. Щеки горят, и внутри все трепещет от какого-то радостного предчувствия. Даже нет, пожалуй, не радостного, а торжественного. Будто бы вот-вот откроется дверь и войдет президент страны, или влетит летающая тарелка…

Бред… Бред… Бред… Вот что значит позднее время, спать не могу, но и мозг уже совершенно не работает. В голове проносится какой-то сплошной поток мыслей, абсолютно не оригинальный, с тупой констатацией фактов, без идей, без красивостей.
Эх, сейчас бы «умняшку» забацать! Да где ее взять?!
Капитан сидел у меня недолго. Но именно в эти полчаса нашего с ним чаевничания умудрился позвонить Витька Соловьев. В результате, - и с Витькой говорила скомкано, и Отводов погрустнел, словно снежная баба на мартовском солнышке.

То, что ко мне не ровно дышит большая шишка «Картопака», а теперь еще и Генеральный директор вновь образуемого развлекательного канала, на котором мне же предстоит работать, - замечают многие в Останкино.
Саша Вуд стал со мной менее откровенен и начал меня избегать. Впрочем, разве можно говорить о том, что человек тебя избегает, если вы уже не работаете вместе? Он просто не находит поводов для продолжения общения.
Верочка, слава Богу, не чурается, только подкалывает:
- С тобой, Лобенко, ссориться теперь нельзя, если малиновым рулетом не отравишь, так начальство против настроишь…
Если Малышева шутит, значит, зла уж точно не держит… Это очень-очень хорошо.

Однако, кто же из них, троих, мне дороже? «Кто более матери-истории ценен?» Ухаживания Гридасова приятны, взвешены, почтенны и почетны. Внимание Соловьева тешит самолюбие, Отводов – интересен. Нет, пожалуй, ни одному из них я пока не могу отдать лавры победителя…

Бред… Бред… Полусонный бред… Завтра утром проснусь, перечитаю на свежую голову и сотру все написанное в чертовой бабушке!»

Х Х Х Х Х
Июнь 2000-го года.
- Представляешь, они даже полы в общем коридорчике не моют. Мне не тяжело, слава Богу, он у нас не огромный. Но дело же в принципе! – Матильда, бывшая соседка Ольги Лобенко по снимаемой квартире, была дамой весьма необычной. Впрочем, как и все женщины с редкими именами. Тапочек не носила в принципе, по квартире перемещалась исключительно на каблуках (бедные соседи снизу!) На голове - тщательно напружиненные кудряшки. Яркий макияж, всегда освежала цвет лица тональным кремом и румянами.
Она жила одна, но и одинокой женщину назвать было нельзя. У нее постоянно имелся какой-нибудь поклонник, и, чаще всего, сразу несколько. В ее кавалерах в разное время побывали бизнесмены, генерал КГБ, парочка актеров из театра, и даже колдун. Они были абсолютно разными. Объединяло их только одно: все они - люди значительные, либо по своему финансовому положению, либо по социальному.
- Оленька! У мужчины должны быть деньги! Ну как иначе! Дело не в корыстолюбии. Просто мужчина без материального достатка выглядит плюгавенько…
- Как-как?
- Плюгавенько. Неужели никогда такое слово не слышала? – она сделала ход. Они играли в шашки. Матильда не любила посиделки за чаем или, тем более едой. Она придерживалась строгой диеты, блюла фигуру и с близкими гостями особо не церемонилась. Впрочем, она всегда предупреждала: «Если захотите перекусить – в две секунды организую.»
 Зато Матильда любила играть в шашки. Ольге это занятие тоже понравилось. Нельзя сказать, чтобы она частенько позволяла себе подобное проведение досуга, на то не было времени. Но периодически, когда снимала соседнюю квартиру, все же забегала подвигать черные и белые кругляшки по разграфленной на квадраты досочке.

- Нет, просто недопоняла. В смысле, жалко, что ли, выглядит? – ход сделала Ольга.
- Ну да, мужественность в мужике просыпается, только когда он в состоянии немного посорить купюрами да монетами, - ее черная шашка перепрыгнула через белую, Матильда довольно потерла руки.
- Ты что! – завопила Лобенко. – Я же у тебя сейчас три шашки съем!
- Ой, и правда! Ну, что ж теперь делать, не идти же на попятную! Это будет не честно, - Матильда сделала ход за девушку, сама переставила ее белую «дамку» и откинула в сторону три свои черные шашки.
- Это потому, что ты пытаешься одновременно и умные мысли высказывать и играть.
- Но ты же тоже и играешь, и разговариваешь.
- Нет, я, когда вдумчиво говорю, останавливаюсь, - Ольга улыбнулась.
На Матильде был коротенький розовый пеньюар в черный горошек. От нее сладко пахло парфюмом.
- Пойми ты! Женщина – это праздничный торт в жизни мужчины. И чем он изысканнее, тем дороже стоит. И если у кого нет денег, стало быть придется дожидаться, пока у торта закончится срок годности и его выбросят. Ты не хочешь ждать, пока твои кавалеры подберут тебя на помойке?!
Ольга хотела было согласиться с бывшей соседкой, мол, конечно, не хочу. Но, видимо ее ответ не был важен, потому как Матильда не стала слушать, продолжала верещать тоненьким голоском:
- И потом, вообще не нужно ждать! Если не можешь выбрать из троих одного, значит нужно завести четвертого и пятого. Мужчины, которые находят тебя сами – это вообще не вариант. Это мы должны находить мужчин… Ну, и делать так, чтобы они пребывали в полной уверенности, будто роман начался по их инициативе, и исключительно из-за их огромного желания и проявления настойчивости.
- А-а…
- А то, что у каждого из них будет по сопернику, или по два, три, четыре соперника, - отлично! Тот, кто в конце концов возымеет честь надеть золотое колечко на твой безымянный пальчик, - Матильда красноречиво посмотрела на руку, - будет ощущать себя настоящим победителем!
- Да, зато остальные окажутся поверженными и брошенными.
- А тебе не должно быть дела до остальных. Ничего. Извлекут уроки, получат опыт, в следующий раз будут расторопнее, увереннее в себе. Знаешь, сколько мужчин стали успешными бизнесменами только потому, что на определенном этапе им пришлось расстаться с любимой женщиной из-за отсутствия денег?
Игра тем временем подходила к концу. На единственную уцелевшую черную шашку Матильды были нацелены аж пять Ольгиных белых. Лобенко сделала ход и шашка оказалась зажатой со всех сторон.
- Все! Сдаюсь, сдаюсь! Я не Юлий Цезарь. Одновременно делать два дела не умею. Выбирай, что дальше: продолжаем игру или разговор?
- Разговор-разговор лучше. А то знаешь, мне действительно посоветоваться не с кем. Светлана Артемьевна заняла жесткую позицию. Ей больше по душе Ираклий. Верочка твердит только одно: «Кто сердцу боле люб, с тем и оставайся.» Так в том-то и загвоздочка, что оба любы одинаково. Соловьев, правда, в основном по воспоминаниям, я ведь с ним теперь редко общаюсь. Гридасов, еще меньше, но зато сколько завистливых взглядов…
Матильда шумно спихнула шашки в коробку, которая всего несколько секунд назад была их игровой  доской.
- Вот и выбирай Гридасова! А лучше, повторюсь, заведи еще парочку!
Ольга расхохоталась.
- Точно тебе говорю! Перебирай, пока в сердце не кольнет. Пока не поймешь: мой, точно мой, иных мнений быть не может…
- Где я их, этих дополнительных, возьму, с неба, что ли свалятся?
- Лучший вариант – найди на работе. – Матильда убрала коробку с шашками в комод.
- Да я там уже всех знаю. Никто не волнует.
- Значит, нужно ходить по тем  местам, где появляются состоятельные мужчины. По дорогим магазинам, желательно таким, в которые можно добраться исключительно на личном автотранспорте, по ночным клубам и казино.
Ольга снова рассмеялась:
- Мне только в казино и не хватало пойти!
- А что? – оскорбилась Матильда. – Я ведь хожу. Там собирается очень приличное общество, и очень много богатеньких одиноких потенциальных женишков. У них никого нет, брать проститутку – ниже их достоинства. Чем еще занять себя вечером и ночью, если тоскливо? Вот они идут поиграть, поазартничать…
Лобенко испугалась, что обидела собеседницу своей насмешкой:
- Я же сейчас в новом проекте участвую. Если я еще по ночам стану пропадать в казино… Спать-то когда?
- Знаешь, что я тебе скажу! Значит, не так уж сильно ты и загружена на работе, коли находишь время размышлять на любовные темы. Была бы настоящая запарка, так не только не сидела бы сейчас у меня, не нашла бы времени бисквиты свои собирать!
- Не бисквиты, - рулеты! – поправила Ольга.
- Один хрен! Я все равно их не ем.
- Только и рулеты я уже не ищу. Представляешь, мы на днях с Ираклием набрели-таки на то, что нужно. И знаешь, где?
- Ну, - вытаращила глаза Матильда.
- В кулинарии возле дома Саши Вуда.
- Вот это да! Так он, получается, и есть тот самый фанатик?
- Я считаю, что это чистое совпадение. А капитан подозревает всех. Правда, говорит, что доказать мы все равно ничего не сможем. Пока просил ничего из рук Вуда не принимать, в смысле съестного, и обедать вместе не ходить.
- Все-таки трогательный он у тебя, этот следователь…
- И ревнивый! Уж к Сашке-то? Был бы симпатичен, давно бы роман завела, не стала бы дожидаться, пока турнут с работы.
- Ревнует, значит любит…
- Тоже верно! – Ольга подошла к висевшему на стене зеркалу. – Слушай, а, может быть, мне заменить очки на контактные линзы?
- Ну-ка, сними! - девушка послушно сдернула окуляры с переносицы. - Нет! Не стоит! Иначе потребуется каждодневный яркий макияж. А ты его делать сможешь?
Ольга продолжала рассматривать себя в зеркало, уже ближе и пристальнее:
- Не пробовала. Может, и смогу.
- С твоей-то, как ты говоришь «непомерной занятостью». А очки тебя не портят. Наоборот, мило очерчивают твои очаровательные глазки. Я бы заказала еще одни, в оправе построже. Ты ведь у нас теперь начальница.
- Что ты, какая начальница! Еще никакие должности не распределены. Гридасов пока только одни обещания раздает.

Лобенко уже и не помнит, когда в последний раз вот так болтала с соседкой, что называется, «за жизнь». С Матильдой болтать «за жизнь» было приятно. Она производила впечатление успешной и счастливой женщины. Почему бы не перенять у такой уроки бытия?! Впрочем, никакую иную тему она поддержать и не смогла бы.

- А что делать, если мужчина вдруг начинает спиваться? – неожиданно спросила Ольга.
- Бросать!
- Тебя послушать, чуть что не так, - сразу бросать.
- Ну не переделывать же их. Это когда у тебя дети будут, ты их будешь воспитывать и перевоспитывать, а взрослого человека не так-то легко под себя слепить… Впрочем, я знаю случаи, когда люди, совершенно разные, со временем становились очень похожими друг на друга, перенимали привычки. Даже внешне больше напоминали брата с сестрой, нежели мужа с женой.
- А я знаю массу обратных примеров. Сходились – ну просто близнецы. А через несколько лет - инопланетяне, причем, из разных галактик.
- И такое бывает. Люди не могут не меняться. Если они не растут, - значит, деградируют. Существа, настроенные друг на друга как камертоны, развиваются в одном направлении. А ежели каждый сам за себя, так и не обижайтесь потом, что тропки разминулись…
- Из твоей логики исходить, - так и пить нужно вместе начинать…
- Пить нельзя начинать вообще. – И Матильда полезла в бар. – У меня Бейлиз есть. Будешь?
Ольга оценила комичность ситуации:
- Буду!
Матильда извлекла темно-коричневую бутыль с ликером и два серебряных стопарика.
- Из алкашей своей смертью умирают только те, кто смог остановиться…
- Вовремя смог остановиться, - поправила Ольга.
- Точно и вовремя, - это тогда, когда впервые утром пожалел о том, что вчера напился… Если из этого уроков не вынес и пришлось пожалеть во второй раз, - значит, яд «зеленого змия» уже попал в твои вены.
Хозяйка наполнила стопарики. Один отдала гостье. Свой приподняла в руке:
- За то, чтобы нас сия участь миновала! – Лобенко кивнула. Они чокнулись и выпили.
- А ты почему спрашиваешь, уж не из кавалеров ли кто пристрастился? Не у Соловьева ли голова кругом пошла от разлуки с тобой?
- Нет-нет, что ты! Просто мои новые соседи… Каждую ночь пьяные разборки доносятся. Я с ними еще плохо знакома. Знаю, что живут вместе давно. Двое детей, уже взрослых. Им бы сейчас о себе подумать, съездить куда отдохнуть. Разнообразить как-то свою жизнь. А вместо этого у них каждый вечер одно и тоже проведение досуга: у него в обнимку с бутылкой белого, у нее в причитаниях: «Ваня, ну не надо больше, ну остановись, ну зачем же ты пьешь?!»
Матильда снова разлила ликер. Снова чокнулись и выпили, уже просто так, без тоста.
- Не бросит мужа, так и будет причитать, пока благоверного цирроз не скрючит, либо инфаркт-инсульт не схватит. Только потом уже поздно начинать жизнь заново, старая станет, убитая горем, - некрасивая.
Ольга немного захмелела.
- А, может, ей повезет, раньше коньки отбросит.
- Смотри-ка, ты уже стала почти такой же циничной, как и я!
- Не, ну в самом деле, выпьет паленой, как Лаврон…
Собеседница помотала вытянутым указательным пальцем из стороны в сторону:
- А вот насчет Лаврона – не факт. Как бы ни было это убийством.
- Да какое убийство, Матильдочка?! Мне же Отводов все подробности дела изложил.
- А вот собутыльники его говорят, что бедолага все последние дни твердил про какой-то заговор и про угрозы в свой адрес…
- Нашла, кого слушать, - собутыльников.
- И я так подумала. А на днях дворничиха поведала, что видела в день смерти Лаврона черную тонированную иномарку. Остановилась возле нашего подъезда, водитель вышел и о чем-то говорил с Лавроном. Может, спрашивал чего? Только у алкоголика был растерянный и испуганный вид…

Продолжение.
promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 93
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…

Неожиданная встреча. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Х Х Х Х Х
Торговка выделялась среди прочих своим внешним видом. Она была одета под какую-нибудь немку времен двух-трех вековой давности. Коричневое платье до пят. Подпоясана тряпкой из серой мешковины и на голове белый чепец, с двумя расходящимися в стороны треугольными крылышками на затылке. Лицо у торговки было круглое, щекастое, румянец явно искусственный, глаза густо подведены.
- Выбирайте камешки! – обратилась она к Лобенко. Смотрите, какая красотища. Вам, к вашим-то глазкам, аквамарин подойдет.
Ольга хотела было убежать. Сама не поймет, почему зашла в этот уголок Измайловского вернисажа, камни покупать она совершенно не собиралась. Но на слове «Аквамарин», разумеется, застыла, обернулась, пристальнее начала всматриваться в глаза бойкой продавщицы. «Знакомым» ей показалось не только название…
«Ну, точно, Танька! Та самая Танька Смирнова, ее одноклассница, с которой Витька Соловьев целовался в раздевалке…»
[Читать дальше...]Танька, разумеется, девушку не признала. И хорошо, ибо не прошло и минуты, Ольга все еще размышляла, обнаружить их давнишнее знакомство или нет, как на тропинке меж прилавков появился Витька Соловьев собственной персоной. К счастью, на своих бывших соучениц он не смотрел. А смотрел на собственные руки, в которых нес несколько, судя по всему, весьма горячих пирожков. Он то и дело перехватывал их то одной пятерней, то другой, подувая со всей мочи на освободившиеся пальцы.
Ольга поспешила смыться…
- Девушка, девушка, куда же вы? – орала вдогонку Танька, принявшая Ольгино недолгое замешательство за проявленный к товару интерес.
- Девушка, посмотрите на мой ассортимент.
- Посмотрите, у меня все есть! У меня хозяйка Медной горы в компаньонах ходит! – вторили прочие торгаши, полагая, что Ольга просто не нашла нужное у предыдущего прилавка…

Координатор совета по планированию деятельности нового развлекательного канала Ольга Лобенко (так помпезно теперь называлась ее должность)забрела на Измайловский вернисаж не от праздной скуки, и не по личной надобности. В Измайлово ее привели рабочие нужды.
Это была новая стратегия Гридасова:
- Вначале мы просто фонтанируем пропозиции, от балды, не задумываясь над бюджетом, штатом, аудиторией… Только название и тема передачи. Название и тема…
Одна Лобенко сформировала десятка два предложений. Начиная со «Школы обольстительниц», заканчивая «Исторической викториной».
Ольга справедливо рассудила, что хозяйственных советов и всевозможных рецептов счастья да здоровья на телеканалах хоть отбавляй. Книжек да ток-шоу с мудрыми жизненными наставлениями по подбору вторых половинок – тоже. А вот посмотреть бы воочию, как эти самые рецепты в жизнь претворяются…
Вот Матильда, например, о чем ее ни спроси, тут же подскажет как поступить. А если б ей самой предложить к мужчинам не приглядываться, а принюхиваться с закрытыми глазами (она это рекомендует вполне серьезно), оценить будущие семейные качества человека исключительно по содержимому верхнего ящика письменного стола, или вообразить совместную ночь по двум-трем па медленного танца…
Возможно, легкая на подъем и играющая по жизни Матильда со всеми этими заданиями запросто справилась бы… Но вот Ольга никак не могла, и потому к практике пока не приступала. А ежели все доступно показать, да растолковать в передачке, - очень премило выйдет. Многим будет интересно, не только дамочкам «на выданье».

Тот же самый подход и с исторической викториной. Что мы знаем о нашем прошлом? Да ничего. В лучшем случае что-то из курса школьной программы, из фильмов да книг, которые часто перевирают факты на потребу публике. А вынести все в студию, в игровой-то форме, да с комментариями ученых людей…

Когда свежие мысли перестали приходить в Ольгину блондинистую головку, она начала их «нагуливать».  Шла в магазины, на улицы, спускалась в метро: присматривалась, что люди покупают, рассматривают, читают. Сделала вывод: ширпотреб сегодня мало кого интересует. В моде – индивидуальность. Народ желает носить, есть, впечатляться чем-то особенным, отражающим его, конкретного Человека внутренние потребности и сущность.
Одну из предложенных программ она решила посвятить Художникам. Не тем, что малюют портреты и прочие картинки. Точнее, не только тем, а людям необычным, удивляющим своим рукоделием.
Вчера была на Арбате и Крымском валу, сегодня прикатила в Измайлово. Взяла телефончик (на всякий случай, если потом передачку утвердят, чтоб не искать) у девчушки, что моделировала вязаную одежду: кофточки в розочках, юбки с пейзажами по диагонали, жакеты с полами замысловатой конфигурации, шапочки всех мастей. Второй телефончик списала у парнишки, производившим и продававшим чайную и кофейную посуду угловатых форм.

После нечаянного свидания с Танькой и Витькой все в ее голове перемешалось, размышлять, да подыскивать героев для возможной передачи не было никакого энтузиазма. «Мозг представлял собой один большой муравейник, разворошенный сорванцом-мальчишкой.»
Это ботаник Витька Соловьев - сорванец-мальчишка? Усмехнулась собственной «умняшке» девушка.
- Пирожки! Кому горячие пирожки! С мясом, капустой, картошкой, грибами, - бабулька тащила меж рядов остов от детской коляски, на который был установлен металлический ящик-контейнер, от него кисловато пахло печеной сдобой.
Генератор идей госпожа Лобенко только тут поняла, как зверски проголодалась.
«Интересно, а Соловьев, каких себе и своей крале набрал?» - подумала она. И поняла, что ревнует. Она купила пирожок с картошкой, уселась на пустой ящик и начала анализировать собственные чувства.
«Неужели я все еще к нему не равнодушна?! Так, стоп. Ревность, она, конечно, тень любви. Но в мире чувств часто так бывает, что предмета уж нет, а его отображаемый силуэт все еще видится… Нужно представить, испытала бы я такое же потрясение, если бы встретила с дамочкой не Соловьева, а Гридасова или Отводова? Пожалуй, нет. Но, с другой стороны, мало ли с кем те могут проводить время. А Таньку все ж считали первой Витькиной любовью. Ну-ка, а ежели бы я не просто их встретила, а они, например, целовались?!» - и у Ольги на душе стало еще более пакостно.
Не принес облегчения и звонок подруге-Верочке:
- Собственница ты, Лобенко! Он к тебе сколько клеился? А ты: не могу, некогда, не сейчас… Он же взрослый мужик, - понимать надо!
- Вер, я вот теперь думаю, а не мог он меня обокрасть. Что-то никак не идет из головы, что мне Танька аквамарин предлагала.
- Ага! Обокрасть тебя, чтобы продать камень на Измайловском вернисаже? А оправу Екатерининскую куда? Туда же? Толкнуть за три копейки?
Ольга уже давным-давно, с разрешения Отводова, обсуждала кражу и поиски фанатика со своей подругой. Кажется, наш доблестный капитан, наконец, уверовал в ее «честность и порядочность».
- В тебе просто говорит…
- Ревность, - дополнила подруга.
- Нет, даже не ревность, а уязвленное самолюбие. А мне кажется, к краже все же причастен Саша Вуд. Ты бы знала, в каком виде он сегодня в Останкино приходил.
- Опять пьяный?
- Ни в одном глазу!
Хотя пирожок уже был съеден, Ольга все еще сидела на пустом ящике. Мимо снова проковыляла старушка, подтаскивая за собой контейнер на колесиках. Ольга сделала знак, чтобы бабуля задержалась, и купила еще один пирожок, с капустой.
- Не может быть! – Съехидничала она. Контейнер прекрасно сохранял тепло. Выпечка все еще обжигала руки, только теперь у Лобенко не было возможности перехватить горячую сдобу, вторая рука была занята мобильником. Немного поразмышляв, девушка зажала трубку между ухом и плечом…
- Он пришел мало того, что трезвый, как стеклышко, так еще и при полном параде.
- Что ты имеешь ввиду? - Ольга подула на обожженные пальцы, вспомнила, как тоже самое делал Виктор и внутри снова все заскипидарило. – Он всегда элегантно одевался.
- Ну, рубашка от «Гуччи» да галифе из дермы, - это все же не смокинг…
- А при чем тут смокинг? – Ольга, наконец, надкусила и старалась говорить максимально внятно.
- Так Вуд-то в смокинге явился, пошел на прием к Гридасову. А на пальце – перстень.
Ольга замерла:
- С аквамарином?
- Не-а, с каким-то черным, блестящим камнем… Но сам факт того, что наш щеголь, оказывается, любит себя украшать необычными вещицами…
- Ну, и что с того?
- Может, и ничего. Только ты капитанишке-то своему о сем факте упомяни.
- Ладно. Упомяну. Ты мне лучше вот что скажи: толк-то от приема у Гридасова был?
- Кажется, нет. Если бы был, Сашка заскочил бы на обратном пути похвастаться…
- Эх, жаль!

Продолжение.

Перемена власти. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, 1764 год.
Утро 8 сентября 1764 года началось как обычно. Императрица Екатерина Алексеевна встала рано, в шесть часов. В это время во дворце спала даже прислуга. Только белая борзая собака, пригревшаяся в ногах почивающей государыни, вскочила на свои лапы и пару раз приветственно тявкнула, махнув для убедительности мохнатым хвостом.
- Подожди, подожди, вот принесут кофию с сахаром та гренками, дам и тебе полакомица.
Екатерина самостоятельно влезла в серо-голубое домашнее платье, как смогла его зашнуровала. Зажгла свечи, растопила камин.
[Читать дальше...]В соседней комнате на консольном столике находился приготовленный с вечера кувшин с водой, - умылась. Встряхнув пятерней, обдала брызгами левреткину мордашку, та недовольно фыркнула.
Теперь за дело. Императрица подошла к черному лаковому шкафчику-кабинету, распахнула расписные позолоченные дверки, откинула доску для письма. Села.
С самого своего восшествия на престол ей хотелось возобновить ведение дневниковых записей. Прежние мемуары пришлось изничтожить в 50-х годах. Тогда она просто испугалась, - вдруг кто обнаружит, да доложит Елизавете.
После переворота 1762 года страх, как чувство, покинул ее навсегда. Теперь и мемуары можно было бы заново переписать. Но многие даты и воспоминания стерлись из памяти. Впрочем, то беда небольшая. Остались же хроники, записи, которые можно было держать открыто, в них обозначены лишь момент и наименования событий. Заглянешь туда, и многое припоминается само собой. А ежели не припоминается, так можно «пособить», пролистать адрес-календари, камер-фурьерские журналы. В них все придворные происшествия, как на ладошке.
Вот для обрисовки дней, когда она взошла на трон, писарские «шпаргалы» были не надобны. Она все зрела в своей главе, будто въяве. Прямо сейчас могла бы измарать листок-другой-третий…
Но ее письму мешала и иная напасть - никак не хватало времени. Дела государственные. Не терпят отлагательств.
Максимум, что она может себе позволить, перебрать в мыслях те события. Еще раз саму себя уверить, что иного выхода не было. И поступила она так, как единственно было возможно…

Х Х Х Х Х
10 февраля 1762 года.
Восьмиконечная звезда с надписью в центре «За любовь и отечество» жгла руки, словно раскаленная головня. Белая муаровая лента с крестом переливалась, играла. От злости лицо императрицы покрылось такими же белыми, словно «обмороженными», пятнами. Слыханное ли дело – наградить любовницу орденом Святой Екатерины. До сих пор подобной чести удостаивались лишь царицы, великие княжны и жены наследников престола, либо придворные дамы, сослужившие государству величайшую службу. В День своего рождения Петр заставил жену вручить сей памятный знак Елизавете Воронцовой. У нее-то какие заслуги перед отечеством?! Кувыркание в постели с императором?! Вот так оплеуха! Это предвестие! Дурное предвестие!
Ну, ладно-ладно! Екатерина пыталась себя успокоить. Сама не без греха. Вон и пузо ужо совсем большое, утягивается с превеликим трудом. Эх, мне бы удержаться на императрицыном месте до родов. А там возьму реванш. Уж и все к тому готово.

Роды начались ровно через два месяца после упомянутого события. Придворным объявили, будто государыня подвернула ногу и потому не может выходить. В тайну посвятили двоих: личную камеристку и камердинера Василия Григорьевича Шкурина. Когда начались схватки, Екатерина взмолилась:
- Придумайте же что-нибудь, уталите от покоев Петра и всю его челядь! Ежели они услышат крики, - конец и мне, и фам.
И Шкурин пошел на отчаянный шаг. Зная, как Петр Федорович любит глазеть на пожары, он… поджег собственный дом. Следует отметить, что получилось сие у камердинера мастерски, ибо в прошлом ему доводилось служить истопником.
Петр, только завидел полымя, бросился к карете, Воронцова и слуги за ним…
Младенца, мальчика, нареченного Алексеем, тот же Василий Григорьевич завернул в собственную шубу и отнес к родственнице. Видно, на роду у Екатерины было написано, расставаться с детьми сразу после их появления на свет. Впрочем, теперь сей факт мало ее тяготил.

Через десять дней, в свой собственный день рождения, она уже нашла силы появиться на люди. Приглашенные во дворец подметили ее необыкновенную свежесть, стройность и благородность фигуры. Еще что-то новое появилось в горделивом взгляде. Дипломаты окрестили это «тайными намерениями».

О «тайных намерениях» догадывались многие, многие их одобряли. Сорок офицеров, во главе с возлюбленным императрицы Григорием Орловым и его братьями, да десять тысяч гвардейцев готовы были в любой момент встать на защиту новой государыни. Все они ждали только приказа. Екатерина все еще не решалась. Нужен был толчок, повод.
Терпение государыни исчерпалось окончательно 9 июня. Когда, празднуя ратификацию мирного договора с Пруссией, Петр III поднял тост за членов императорской семьи. Обычное дело, ежели бы государь сел за стол подле своей жены, а не подле любовницы. И ежели бы Петр сдержанно воспринял вполне уместное в этой ситуации напоминание Екатерины Алексеевны, мол, «члены императорской семьи – это император, императрица и наследник». Но он взъярился, прилюдно обозвал ее дурой, сказал, что считает своей семьей лишь самого себя, да двух своих дядек. А вечером приказал заточить Екатерину в Шлиссельбургскую крепость. Отговорил «член семьи», родной дядька Георгий. Не потому, что любил Екатерину, а потому, что понимал: арест произойдет и народный бунт неизбежен.

Сторонники Екатерины тоже это понимали. И несостоявшееся событие развернули выгодной для дела стороной. А именно, распустили слух, будто императрицу все же отправили в заточение. Солдаты вскипели: «Неужто и впредь будем сидеть без дела! Пора браться за оружие!»
Возможно, для окончательного поднятия боевого духа следовало бы подождать денек-другой. Да случилось непредвиденное.

27 июня один из солдат, не в силах доле томиться в неведении, подошел к своему начальнику, капитану Пассеку, и по-простецки спросил:
- Государыню-то в крепости держат, али как?
- С императрицей пока все в порядке. На то имею точные сведения, из первых рук! - похвастался капитан и подмигнул.
Но дотошный солдат не успокоился. Он пошел к другому начальнику:
- Государыню-то нашу в тюрьму заточили, аль нет? Вот капитан Пассек говорит, что с ней все путем и что выступать пока рано…
 Ему и в голову не могло прийти, что начальник окажется не то что, «не в курсе» готовящегося бунта, но, более того, преданным действующему императору. Пассека схватили. Если бы его начали пытать – планам Екатерины наступил бы конец. Действовать нужно было незамедлительно.

Рано утром 28 июня Алексей Орлов с известием об аресте капитана Пассека ворвался в покои Екатерины в Петергофе. Через несколько минут они уже мчались в карете по направлению к Петербургу.
Прохладный воздух, туман за окном. Француз-парикмахер Мишель, которого они подобрали по пути, пытается на ходу соорудить ей прическу. (Екатерина выехала из Петергофа прямо в ночном кружевном чепчике.) Карету подбрасывает на ухабах да кочках. В кожу то и дело вонзаются острые шпильки, гребень рвет волосы.
- Нет, это нефозможно! Косударыня не мочь такой кошмар носить! Нобле оближ!* Таже, если она направляться в Сибирь! – вопит парикмахер. Екатерина смотрит на него с ужасом! И тут выясняется, что парикмахер не разобрался, решил, что Петр распорядился конвоировать неугодную супругу в ссылку, - потому все происходит в этакой спешке, на ходу и в сопровождении офицеров.
- Так ты что, безропотно согласился следовать за мной в изгнание, когда мы тебя пригласили в карету? – изумилась императрица.
- Ну, конечно!
- С этакими подданными, я точно взойду на трон! – все развеселились. Однако, веселье длилось не долго…

После тридцати верст одна из кобыл, выбившись из сил, упала. Карета резко остановилась, императрица, пытаясь удержаться, зацепилась перстнем об атласную обивку. Несколько крохотных зубчиков в виде трилистника разжались, и большой изумруд покатился куда-то под сидение. Искали все вместе: парикмахер, офицер, переодетый лакеем и стоявший на запятках, Екатерина. Забыв про придворный этикет и правила приличия, ползали на коленях, тыркались друг в друга, то головой, то мягкой частью.  Орлов в это время пытался поднять на ноги лошадь. Предприятие завершилось успехом. И камень нашли, кое-как вставили обратно в оправу. И савраска пошла дальше, правда, гнать с прежней силой ее уж было невозможно.

Охватившая сердце Екатерины тревога никак не уходила. Изумруд она считала своим талисманом. То, что он вывалился, - не знак ли? А падение лошади? Тоже знак? Быть может, отдать приказание развернуться? Покориться воле мужа? Крепость так крепость. Унижение так унижение…
«Нет! Это не знаки, это просто недочет. Нужно было загодя подумать о перекладных. Я не смею останавливаться на полдороги. Рухнут лошади – пойду пешком! Да и перстень у меня уж не раз цеплялся за ткань. Когда события улягутся, прикажу Позье потуже закрепить вставку в кольце».
К счастью, им встретился крестьянин на телеге. Лошадей поменяли. А ближе к столице поменяли и крытую карету, на коляску без верха.

Уже в семь часов утра коляска остановилась перед казармой Измайловского полка. Ее встречают барабанной дробью и радостными возгласами. Полковый священник благословляет Екатерину на правление. Командир полка Кирилл Разумовский, преклонив колено, провозглашает единственной и полновластной государыней Всея Руси, от имени солдат произносит клятву верности. Офицеры целуют подол ее платья.
Разумеется, церемония встречи не была спонтанной. Ее подготовил Григорий Орлов, пообещав, между прочим, помимо возвращения к прежним армейским порядкам, еще и традиционно ценной в солдатских кругах водки.

В Семеновский полк следуют уже целой процессией. Впереди, с высоко поднятым крестом - священник. Следом - императрица на коляске. Справа и слева, верхом на жеребцах, Григорий Орлов и Кирилл Разумовский. За ними – ликующая толпа. Именно в этот момент Екатерина почувствовала, что страх отступил. Она больше не имеет право бояться. Столько людей рискнули жизнью ради нее! «Если не получится затеянное – уж лучше умереть первой.» Как поступит Петр с ее сторонниками?
Елизавета Петровна в 1754 году приостановила исполнение приговоров о смертной казни, заменила их «политической смертью», ссылкой в Сибирь. Этот указ действовал и до сих пор. Исключение составляли лишь отдельные, тягчайшие случаи. Но государственный переворот, скорее всего, именно к таким, «тягчайшим», и отнесут. Она лишь на секунду представила голову любимого на деревянной плахе, еще живую, с огромными, немигающими глазищами…
«Я клянусь, что никогда не увижу этого!» - Екатерина не ведала, но Григорию Орлову приходили на ум те же мысли, и он уже успел договориться с приятелем, в случае поражения, они убили бы друг друга из пистолета…

Возможно, именно решимость и отсутствие страха, помогли при встрече с очередным полком, Преображенским. Там служит капитаном Семен Воронцов, родной брат любовницы Петра. Разумеется, ему была невыгодной смена власти. Он приказывает солдатам оставаться верными присяге и выступает с ними против бунтовщиков. Неподалеку от церкви Казанской Божьей Матери две ватаги встречаются. Одна (сторонники Екатерины, под предводительством Орлова) – беспорядочная, практически невооруженная. Другая (под предводительством Воронцова) – хоть и меньшая по численности, зато организованная, колонной и при полной амуниции… Капитан отдает приказ - и ружья сняты с ремней, второй – глаза солдат сквозь прицел смотрят на недавних сотоварищей. Екатерина затаила дыхание. Что будет дальше?
Вдруг кто-то крикнул:
- Ура! Да здравствует императрица!
Даже непонятно, с чьей стороны раздались крики. Обе ватаги ринулись друг к другу с объятьями.

Победное шествие по городу. Торжественное появление перед горожанами на балконе Зимнего дворца с Павлом на руках. (Толпа возликовала, мальчик испугался, прильнул к матери, -  лепое зрелище, ну просто Мадонна с младенцем!) Обнародован «Манифест о восшествии на престол». Новая самодержица принимает иностранных послов, петербургскую знать и простой люд… (В этот день любой мог приблизиться к своей императрице.)
Ближе к вечеру она надевает зеленый, с красной подбивкой  мундир офицера. По ступенькам парадной лестницы дворца спускается к своим войскам. Начальство и рядовые стоят навытяжку. Многие из них уже сменили ненавистную голштинскую форму на прежнюю русскую, такую же, как у их владычицы. Подводят белого жеребца. Она лихо вскакивает в седло. Ветер развевает каштановые волосы. Шпага наголо. На пальце блестит серебряный перстень с большим изумрудом. Сопровождаемая сторонниками, она выезжает из Петербурга с тем, чтобы оповестить мужа и весь мир о своем триумфе.

Х Х Х Х Х
29 июня Петр Федорович собрался праздновать свои именины. Из Ораниенбаума, где жил в это время, вместе с Воронцовой и иной челядью поехал в Петергоф, как он полагал, в гости к Екатерине.
Ей потом рассказывали. Петр воспринял опустевшие хоромы как шутку, розыгрыш, игру в прятки. Когда  осознал истину - впал в отчаяние. Метался по комнатам, пил, рыдал, падал в обморок, отдавал беспорядочные указы:
- Поезжайте в Петербург вместо меня. Остановите их! Или нет, соберите остатки голштинцев в Ораниенбауме, приведите сюда и потом отправляйтесь уж вместе.
Солдат привели. Петр… поблагодарил их за службу и сказал, что в услугах таковых боле не нуждается.
Он сдался безропотно. Слово в слово собственноручно переписал предложенный ему текст «Отречения от престола». Вместе с Воронцовой ползал на коленях перед вернувшейся в Петергоф, теперь уже единовластной, императрицей. Признал, что обходился с ней прежде несправедливо.

Он был жалок и в своих записках, передаваемых бывшей жене из Ропши, куда его отправили под конвоем:
«Надеюсь на ваше великодушие, что не оставите без пропитания…»
«Прошу Ваше Величество приказать офицерам не сидеть в моей комнате, когда я справляю нужду. Ибо оное становится невозможным.»
Все они подписывались «Верный слуга, Петр».
Екатерина зачем-то сохранила все эти листочки, испещренные тщательно выводимыми буквами, будто Петр боялся, что за неразборчивостью почерка его теперешняя преданность жене останется незамеченной. Быть может, ей хотелось сохранить доказательства отмщения за собственные унижения?
Екатерина понимала, от поругания до агрессии один шаг. Петр опасен, пока он жив. Но и казнить свергнутого правителя не менее опасно. До сих пор главными ее козырями были справедливость, преданность русскому народу, да милость к обиженным. Переворот удалось совершить не пролив ни единой капли крови… Убийство прежнего правителя этот светлый облик «спасительницы» явно бы омрачило.
Орловы самолично сделали то, о чем она так и не осмелилась распорядиться. Но об этом конкретном инциденте Екатерина Алексеевна вспоминать не любила.

Х Х Х Х Х
Покуда Екатерина Алексеевна предавалась реминисценциям, проснулась бывшая в услужении девица-камчадалка*. Принесла поднос: дымящийся кофейник, молочник с густыми сливками, сахарницу, да тарелку горячих гренок. Кофе государыня любила крепкий. На пять чашек воды шел целый Фунт* перемолотых бобов. Как только напиток переливался в сервировочный серебряный кофейник (натертый до блеска, как в зеркало глядеться можно), лакеи добавляли в гущу еще воды и снова варили, уже для себя, боле того, за ними еще и истопники доваривали, - всем хватало. А вот первую партию, ту, что отправлялась в высочайшие покои, пробовать мало кто рисковал. Как-то Екатерина Алексеевна поделилась напитком со своим секретарем, так с ним сильное сердцебиение приключилось.
Императрица отломила кусочек гренки, подула на него – бросила собаке:
- Получай. Государыня свое слово зафсегда держит.

Вытащила папку с бумагами по делу Василия Мировича. Вот они, новые кровавые пятна на репутации…
И на кой ляд Мирович решился на это? Слава Орловых, чтоль, покоя не дает? Верно в народе говорят: «Некошная* сила и горами качает, а людьми, что вениками метет».
Нет, должно быть, то наследственная жила в нем взыграла. Дед Василия, Федор Мирович, предал в свое время батюшку Петра I. Вместе с Мазепою перешел на сторону Карла XII. А после поражения шведского короля укрылся в Речи Посполитой, кинув в Малороссии на произвол судьбы всю свою семью: жену да двух малых детишек. Все его имущество было конфисковано.
Василий неоднократно писал императрице, просил государыню вернуть ему дедовы имения, но в просьбах было отказано. И тогда он решил «отмстить».
Екатерина взяла в руки докладную записку коменданта Шлиссельбургской крепости Бенедиктова, датированную 5 июня 1764 года: «Сего числа, пополуночи во втором часу, стоящий в крепости в недельном карауле Смоленского пехотного полку подпоручик Василий Яковлев, сын Мирович, приказал своим солдатам заряжать ружья пулями. Когда я услышал стук, вышел из квартиры своей и спросил для чего сие происходит, Мирович ударил меня прикладом в голову. Пробил до кости черепа, крича солдатам: «Это злодей. Он содержал в крепости здешней государя Иоанна Антоновича. Возьмите его! Мы должны умереть за государя!»
Гарнизонная команда действовала согласно предписанию (составленному еще Петром III): в случае попытки освобождения, - пленника умертвить, бунтовщиков арестовать.
Императрица совершала поездку по Курляндии, была в Риге, когда ей доложили о происшествии. Все. Законных наследников на Российский трон больше не осталось.
Екатерине было по-человечески жаль этого юношу. В два месяца от роду стал царем. В годик – свергнут и отправлен в ссылку. В шестнадцать переведен в тюрьму под строжайший арест. Он, наверное, даже не знает, зачем мир поделен на мужиков да баб.
Теперь ей смешно вспоминать, но всего два года назад она хотела пойти за Иванушку замуж. Идея, разумеется, пришла в ее голову не самостоятельно. В народе повелись такие толки. И вызваны они были душевным к ней расположением. Мол, ну и что, что немка, а она сейчас царевича, внука Ивана V, из заточения высвободит, да под венец с собой поведет. И будет при троне законный наследник.
В августе 1962-го года она навестила «безымянного колодника» в Шлиссельбурге. Спертый воздух одиночной камеры. Стены с обвалившейся штукатуркою. Зарешеченное окошко размером с лаз в собачьей конуре, да и то такое грязное, что свет сквозь него не пробивается.  В углу – исхудалый, в рубище, молодой мужчина. Неровная рыжая борода, глазища злые, затравленные. Ему не сказали, кем является визитерша. Она попыталась поинтересоваться его здоровьем да нуждами. Но Иоанн произнес нечто невнятное и бессвязное. Государыня разобрала только одно слово: «набрезгу». То есть «на заре». А что «на заре»? То ли не спится ему? То ли жалуется, что давно восхода солнца не видал?
Желание выходить замуж вмиг отпало. Переводить узника куда-либо из тюрьмы – тоже. Боле того, она даже не стала отменять указ Петра об убиении Иоанна в случае внезапного бунта. «Сам Ивашка полоумен, на власть посягать не станет, но многие пожелали б его беспомощность употребить своекорыстно!»

Она продолжала задумчиво перебирать бумаги: вот манифест о воцарении Иоанна VI на трон, присяга и повеления, и (более поздние) объяснения и показания, - все писаны рукой Мировича.
А вот уже документы расследования. Сенат полагает, надобно казнить мерзавца, а Синод против, мол, духовные лица подписать смертный приговор не могут, хотя и признают, что Мирович достоин оного наказания. Третьи вообще ратуют за продолжение пыток, до сих пор он не сдал ни одного своего сообщника или наусителя. Екатерина пишет резолюцию: «приступить к сентенции*». И сама для себя вслух добавляет:
- Нечего воду цедить!  Царевича не пожалели, а бунтовщику, что ж, лета продлим? На плаху его! И принародно! Мне уж терять нечего, а иным устрашение будет.

Екатерина отложила бумаги. Левой рукой зачерпнула понюшку, приложила к носу. Прочихалась. Подмигнула нарисованному на крышке табакерки Петру I. Взяла свежий листок «Санкт-Петербургских ведомостей». Тут же наткнулась на заинтересовавший ее материал:
«В императорском саду старший садовник Анклебер посеял на больших полосках пшеницу и рожь на пробу искусства своего в размножении разного севу. Сие так ему удалось, что почти всякое зерно взошло многочисленными колосами наподобие кустов. В одном из оных из единого посеянного зерна вышло 2375 зерен. В другом кусте насчитано 47 спелых колосьев да 12 неспелых, из коих один колос состоял из 62 зерен, а всех в целом в кусту 2523 зерна весом 10,5 золотника*».
Слышала императрица, будто в чистоту опытов садовника верят не все. Считают, что тут чародейство примешано. Так Андрей аж об заклад с ними бился. На все свое движимое и недвижимое имущество, «для лучшего уверения, что сие производится без всякой хитрости и подлогу». Говорят, только после столь громкого заявления злословы-то и поумолкли. Струхнули выставлять на кон свое богатство.
Екатерина Алексеевна верила садовнику изначально, потому как собственными глазами наблюдала за его экспериментами.
А хитрость у Анклебера все ж была, хоть и не чародейная. Делянку, само собой, не каждую под всходы приспосабливал, какую именно, то уж осталось для императрицы неведомо. Но, главное, он семена-то в землю не рукой и не мотыгой, а каблуками загонял. Встанет на пятки, крутанется, и дальше шажок делает. Размеренность шага, да заданная глубина, - вот и все его ухищрения. Сапоги у Андрея юфтевые, добротно пошитые. Износил их, должно быть, на своих-то грядках не меньше дюжины… (Ведала бы она, за какую такую выручку ее предшественница Елизавета Петровна велела пошить для садовника эти самые юфтевые сапоги!)
Императрица же знала о другой услуге: статья в «Ведомостях» вышла благодаря стараниям академика Михайло Васильевича Ломоносова. А внимание Ломоносова на практические исследования садовника обратила она сама.  Посему не могла не погордиться добрым делом.
«Это ж какая великая польза для отчизны выйдет, ежели мы будем с одной десятины во много раз больший урожай против нынешнего иметь!? Да к тому же, Анклебер заверяет, что и на посевные у него уходит в три раза меньше семян, опять-таки экономия пшеницы да ржи.»
Екатерина Алексеевна погрузилась в размышления о государственной выгоде и вдруг услышала за окном истошное кудахтанье. Выглянула. Вот он, садовник, легок на помине. Стоит, прислонившись к стволу дерева. Руки на груди сложил, на лице ухмылка. А вокруг него какая-то раскрасневшаяся толстуха гоняется за ополоумевшей курицей, пытается ее поймать. Глазища выпучены у обеих: и у бабы, и у птицы. Того и гляди рухнут оземь: одна с заморенья, а другая с перепугу. Но Андрей-то хорош, нет, чтоб помочь…
Императрица велела девице-камчадалке позвать к себе садовника.
- Вызывали, Ваше Величество? - Андрей склонился в изящном поклоне.
- Что там происходит?
- Да вот, Ваше Величество, поваренок наш, Прохор, выпросил для своей матери курицу, а та вырвалась и убегать…
- Что же ты усмехаешься? Коли бетной женщины тебе не жалко,
так несчастной птахе посочуфствовал бы.
- Зачем же ее жалеть? Курица – птица, которую непременно съедают, либо после ее смерти, либо еще до рождения. Этой вот повезло, на свете пожила. Что же касается женщины… Я ей помощь предлагал – отказалась.
- Плохо, фидать, предлагал!
Садовник не стал перечить государыне. Ей ведь не объяснишь, что в последние полтора года Татьяна не то что помощь принимать, слышать об Анклебере не желает. В саду встретит – отворачивается. Что возьмешь с глупой бабы: вбила в башку, будто Бог ее покарал за прелюбодеяние, да за то, что от законного мужа бежать собиралась…
Государыня позвонила в колоколец.
- У поваренка такая бедная семья, таже кур своих нет?
- Нет, матушка. С тех пор, как муж этой женщины, бывший служитель конюшенной конторы, спился, очень бедно живут.
Явился камердинер.
- Послушай-ка, колубчик. Не сочти за труд приказать на кухне, штобы жене нашего бывшего конюха… Как бишь ее зовут?
- Татьяной, - подсказала Анклебер.
- Татьяне. Отныне каждое скоромное утро фыдавали по курице, да не живой, а общипанной да потрошеной…
Камердинер согласно кивнул, откланялся и удалился. Ушел и Анклебер.

Х Х Х Х Х
Императрицын указ был исполнен незамедлительно. Татьяна высочайшей милости так обрадовалась, что одарила Анклебера беседою, покуда вышеописанную курицу-беглянку резали и потрошили для нее на кухне.
- Прям при тебе сказала, Андрейка?
- Точно так! Выдавайте, говорит, Татьяне каждое утро в мясоед по курице до скончания ейного века.
- Какого века, куриного!
- Твоего, дурашка!
- Ой, батюшки! А, может, я еще долго-то проживу…
- Не волнуйся! Хоть сто лет! У государыни кур хватит!
Татьяна залилась тем смехом, который когда-то покорил сердце Андрея. Анклеберу захотелось ее поцеловать. Но нагнуться и приобнять женщину садовник не успел, та отстранилась, вмиг посуровела. И снова стали видны на ней и посеревшие от седины волосы, и морщины вокруг глаз.

Х Х Х Х Х
Разительные перемены в облике произошли с Татьяной в ту злотворную ночь, когда она с Прохором собралась бежать в Росбах. Шутка ли, прямо при ней, да при мальчишке, бедного пруссака восемь раз пырнули ножом. А она, как помешанная, сидела и считала, - двинуться не могла. Только лицо сына к своей груди прижимала, чтобы ничего не видел.
Дело было так. В назначенный час она, в одну руку взяв узел с пожитками, другой захватив покрепче ладошку ребенка, вышла к отпертым Федором южным воротам Ораниенбаумского дворца. Там уж, как условились, в санях поджидал ее Арнольд. Анклебер выдал ему несколько шкур, да шубы для всех троих ездоков, чтоб не замерзли. Кони тронулись с места. Полозья крякнули, оторвались от  ночной дорожной наледи и покатили вдоль ограды. Выехали на дорогу, что шла параллельно береговой линии Финского залива, двинулись на юг, в сторону, противоположную и Ораниенбауму, и Санкт-Петербургу. Но успели удалиться всего-навсего верст на пять…
Вначале Татьяна услышала хряск сломавшейся ветки, потом хрустающие по насту шажки, опосля увидала приближающийся к саням, силуэт: два темных овала – большой (туловище, до пят покрытое тулупом) и маленький (голова со сдвинутой на затылок шапкой-колпаком). Силуэт странно припадал вправо. Потом Татьяна поняла, - прихрамывает. Ни слова не говоря, незнакомец взобрался на козлы, от нижнего большого овала отделилась прямая линия руки, сверкнуло лезвие. Раз… Два… Три… … Восемь. На Татьяну и Прохора силуэт даже не посмотрел. (Она бы обязательно различила в кромешной тьме белки глаз, будь те повернуты  в ее сторону.) Убийца соскочил с козел и также, прихрамывая, двинул обратно, в лес.
Татьяна не помнит, сколько сидела без движения, очнулась оттого, что Прохор пытался высвободить голову:
- Мам! Я замерз. Мам, пусти!
Пареньку было семь с половиной. И откуда в нем взялась мужицкая сила? Не в смысле «телесная могучесть», но разуменье и духовная воля. Выпростался от объятий. Взял коня под уздцы, отвел его в сторону, привязал к дереву. А отерплую Татьяну за рукав потащил обратно в Ораниенбаум.

Анклебер к полудню явился в нижние дома навестить бывшего конюхаа, поднести тому пойла, пока не протрезвел. Подозрений бояться не было нужды, Андрей по опыту знал, Осип в таком состоянии, не то что отсутствия жены не заметит, но и не запомнит, кто к нему приходил да добавки давал.
 Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояли сын с любовницей. (По расчетам, они должны были уже находиться на полпути к Курляндии.) Прохор подвел мать к лавке, усадил. Выбившиеся из-под платка ресницы и волосы Татьяны были покрыты инеем. Но, даже когда обморозь отошла, живая «позолота» к ним так и не вернулась.
- Дядя Андрей, нашего кучера убили. Мужик какой-то вылез из леса и с ножом на него. Хоть мамка и отвернула мне лицо, я по тени на снегу видал.
- А с вами что? – Анклебер подскочил, начал ощупывать ребенка.
- Не-а! Нас не тронул. Но мне страшно было. Мертвяка я бы все равно один с саней не скинул. И с ним ехать не отважился. Привязал лошадь к дереву, в кустах, возле дороги. А сами – пешим шагом…
- Молодец, молодец, Прохорушка! – садовник захватил пацана обеими руками, прижал к себе. И так сердце его защемило! «Вон, сын как быстро растет, уже по-мужицки решения принимает, мать из леса вывел. А меня все «дядькой» кличет! Думал, еще несколько месяцев потерплю и будем все вместе…»
Кружку с сивухой, оную для Осипа приготовил, почти насильно влил в рот Татьяне. Через полчаса та заснула, так и не проронив ни слова.

А когда проснулась, приключилась новая напасть. Протрезвевший Осип пошел к кузнецу и пропал.
Его нашли в лесу. Тело обморожено. Ноги перебиты. Кузнец уверяет. Что он здесь ни при чем. А Татьяна прямо так и сказала:
- Не надо докапываться до виновных. На все воля Божья. Осип за пьянство наказан. Я – за грехи. Теперь вместе век коротать будем. Он без меня не выживет.
Но Андрей все же опросил и остальную дворню, может, кто видел, что с бывшим конюхом-то приключилось? Никто, ничего. Лишь подмастерье у того же кузнеца утверждал, что вокруг их избы вился какой-то хромоножка. И верно, рядом  с местом, где нашли Осипа тянулся необычный след: рядом с вдавленной в землю ступней шла почитай ровно отчерченная полоса.
«Опять хромой!» - резануло что-то внутри Анклебера, не один ли и тотже, зашиб, чтоб избавиться, покалечил, чтоб припугнуть… Но догадки свои он никому не выказал. Все одно никто не станет заниматься делом об увечии спившегося конюха, да и убийством пленного, пусть и бывшего, - тоже.
Татьяне предложил нанять сиделку, докторов, деньги предложил и продукты. Та отказалась наотрез.

Единственное, что позволила – перевезти ее с мужем да сыном на окраину Петербурга, в маленький домик, который своему бывшему подчиненному даровал начальник императорской конюшни. Если бы женщина узнала, кто «сподвиг» на сей добрый шаг начальника, наверное, и на домик не согласилась бы.

Х Х Х Х Х
Когда Прохору исполнилось девять лет, его удалось пристроить в ученики к придворному повару. Толк с мальчугана был покудова небольшой. Смотрел, пробовал, мог что-нибудь истолочь или замешать… Но именно в таком возрасте и нужно приобщаться к ремеслу, ежели желаешь достичь в нем хоть каких высот. А тем паче, коли намерен работать на самого главного в стране человека, - императрицу.
Сын частенько приносил в дом что-нибудь съестное. На том и существовали. Татьяна уж и не помнит, когда обновки видала, - донашивала старье, дареное, еще до попытки побега, Анклебером. Да и к чему ей были обновки-то, ежели она из дома не выходила?!
Осип, хоть и был прикован к постели, пить не переставал. Попробуй, не налей - свалится с лавки, на руках будет ползать по комнате да мебель крушить. Попадется мелкий предмет – запустит им в жену, а то и в сына. Слава Богу, Прохор все реже появлялся в хате.

Подарок государыни пришелся как нельзя кстати. Женщина наслаждалась разными блюдами: курицей тушеной, с черносливом и с яблоками, под луковым соусом, под сметанным, приготовленной на пару, по-купечески и по-боярски, в тесте и даже в пиве (точнее в мужниной сивухе, но тоже вкусно)… И Осип кушал, жаль только в пьяном угаре не мог оценить жениных разносолов.
Съедалось не все, часть хозяйка обменивала на другие продукты, тушила впрок. Хотя, понимала, «впрок» она и так обеспечена, одним императрицыным волеизъявлением.


Продолжение.

Практикум по обольщению. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, июнь 2000-го года.

Насчет причастности Соловьева к краже Ольга немного успокоилась после разговора с Отводовым. Ираклий Всеволодович, даром, что конкурент Виктору по делам амурным, пояснил, что «фанатик», он же «охотник за стариной», не для того долго этот перстень выслеживал, чтобы потом своей подружке для продажи отдать. Другое дело, если на них каким-то боком крупный клиент вышел… Только тогда получается что кража перстня не связана с другими преступлениями: похищениями креста и дневника… Так что, скорее всего, это простое совпадение.
- Вы, Оленька, лучше, ежели кавалер ваш объявится, - капитан сделал особый акцент на слове «кавалер», и даже, как показалось Ольге, несколько усмехнулся, – порасспрашивайте его об этой однокласснице, давно ли камнями занялась? Что после школы делала? Закончила ли какой институт?
[Читать дальше...]- Училась-то как раз в Горно-металлургическом, - пояснила девушка, потому как ответ уже знала.
- Вот-вот. А вы не заметили, на прилавке какие камни лежали, самородки, или уже ограненные… Были ли поделки из самоцветов, ювелирные украшения?
- Украшений не было, - твердо указала Лобенко и сама подивилась своей же наблюдательности. В голове все роилось, а картинка с товаром и сейчас стояла перед глазами, словно сфотографированная. – Но камни почти все ограненные, разных размеров.
- Вы мне, на всякий случай, опишите, где они стоят, как выглядят. Завтра съезжу на вернисаж, лично проверю ассортимент. Если обнаружу что-либо подозрительное, обязательно перезвоню.

Но не перезвонил, стало быть, ничего тревожного не углядел. Витька же объявился на третий после нечаянной встречи в Измайлово день. Лобенко уж и ждать перестала.
- Привет! А я в Москве. По делу, – тут же сознался он.
- По какому такому делу? - Ольге казалось, волнение в голосе выдает ее. Выждала небольшую паузу и как бы уточнила. - Детишек подопечных, что ли, на экскурсию привез?
- Ты Таньку Смирнову помнишь?
- Помню, - она выдохнула с облегчением. Теперь можно было не скрывать ни удивления, ни трепета в голосе. Соловьев ведь не идиот, понимает, что об их школьном романе было известно всем.
- Ее отец занимается скупкой и огранкой драгоценный камней и самоцветов.
- Каких-каких камней? – переспросила Лобенко.
- Драгоценных и самоцветов… Ну, не изумрудов, не боись! И не ревнуй! Ревность очень древнее и дикое чувство.
- Вот еще! С чего мне ревновать?! – вспыхнула собеседница и вот тут-то уж точно выдала свое волнение.
Разговор длился недолго. Виктор сказал, что отец Татьяны сейчас болен. Что на лечение нужны деньги. И они решили собрать в доме все камни, что остались, и поехать продавать их в Москву. А поскольку папаша сам сопровождать дочку не смог, по старой памяти, попросил бывшего одноклассника…
Ольге даже не пришлось задавать никаких вопросов. Словоохотливый и соскучившийся по бесплатным звонкам любимой, Виктор объяснил все очень подробно. Оказалось, что помимо огранки, Смирнов-старший занимается еще резьбой. Делает статуэтки и подсвечники из самоцветов, в духе немецких бюргеров XVII-XVIII веков, - отсюда и странный наряд продавщицы… Подсвечники разошлись очень быстро, поэтому Ольга их на прилавке не видела.

Витька предложил встретиться. Правила приличия требовали пригласить и Таньку Смирнову, но Ольга колебалась.
- Давайте где-нибудь в центре. Мне сегодня в Останкино не надо. На Петровке, например, в кофейне. Напротив МУРа.
- Ну и адресочки у тебя, Лобенко! – Соловьев еще не знал о «дружбе» своей бывшей одноклассницы со следователем, потому «дикое и древнее чувство» в нем пока не кипело.
«Ежели заявится со своей первой любовью, то я под каким-нибудь предлогом вытащу с работы Отводова,» - смекнула Лобенко.
- А что, заодно Таньке центр покажем, - и осеклась, звучало как-то по-снобистски: типа, мы, москвичи, приглашаем гостей столицы на пешеходную прогулку внутри бульварного кольца…
- Эй, Оль, ты че! С какой Танькой? Или ты хочешь, чтобы у нас «свидание втроем» состоялось?
Лобенко желала было съехидствовать, мол, а ты предпочитаешь назначать рандеву нам по очереди?  Но промолчала. И призадумалась…
«Он неприкрыто назвал встречу «свиданием», не означает ли это, что парень рассчитывает на нечто большее, нежели просто чаепитие и просто беседа?! Хорошо еще не заявил, что желает у меня остановиться на все время пребывания в Москве, - и, про себя же, добавила. – С Танькой…» - рассмеялась, - представила, как они втроем жили бы в ее маленькой однокомнатной съемной квартирке: раскладушка на кухне, матрац на полу… Или двоим пришлось бы спать вместе, на диване. Интересно, кому это, двоим?»
Размышления прервал все тот же голос в трубке:
- Давай лучше на закрытый каток, в Ледовый дворец сходим. Что-то я по зиме соскучился.
Это было совершенно неожиданный для Ольги поворот. Когда-то, в школьной юности, она действительно неплохо каталась на коньках. И Витька должен был это помнить.
Если бы он знал, что этот вид спорта девочка осилила исключительно ради него! Он вечерами играл с мальчишками в хоккей, а она скучала. Вот и нашла повод на совершенно «законных» основаниях маячить у него перед глазами… Вначале, держась за стенки сколоченной из фанерных щитков коробки, училась просто стоять на ногах, потом шаг за шагом перемещаться по периметру, а уже через месяц лихо подрезала пацанов, и однажды даже заменила простудившегося игрока…
Но теперь… Она не вставала на коньки больше десяти лет. Как это будет выглядеть?

Х Х Х Х Х
Так бывает, если долго не видишь старинного приятеля. Вспоминаешь о нем только хорошее, какие-то неяркие черты стираются из памяти, на их месте прорисовываются иные. Но все это не является реальностью. Все это твоя собственная иллюзия. Этот человек, точнее, его образ, существует исключительно в твоей голове. И поскольку мысли, как правило, идеальнее действительности, то и образ рисуется более романтичным, красивым и благородным, нежели его прототип. Соответственно, возникновение объекта в реале разочаровывает…
Ольга Лобенко готовилась в который раз наступить на одни и те же грабли. Она ждала появления прежнего Соловьева, самого умного и самого красивого из ее прежнего круга общения. Но теперь-то ее круг сменился.
Нет, внешне он не стал хуже. Несколько возмужал, окреп, даже по сравнению с их предыдущей встречей. Ведет себя увереннее и раскованнее. Галантен.
Ольге не подошли коньки, которые они взяла в окошке проката, - он сбегал, поменял, помог зашнуровать.
Мышцы довольно быстро вспомнили все, чем когда-то владели. Всего пара кружков вдоль бортика и снова скорость захватывает дух, снова прохладный ветерок массирует щеки. Только теперь некого, да и нельзя подрезать, а Витькина рука держит не клюшку, а ее, Ольгину, руку, нежно так, за локоток…

- Так, так, не надо слишком быстро, Оль, иначе я за тобой не поспею.
- Не льсти. Ты-то, небось, на наш старый добрый «Локомотив» ежесезонно ходишь.
- Хожу. Теперь уже вместе со своими учениками.
Он улыбнулся. Немного грустно.
- Знаешь, Оль, это очень-очень уныло, когда тебе еще нет и тридцати, ты еще в душе мальчишка, а тебя называют по имени-отчеству.
- А мне было бы приятно.
- Приятно только первый месяц. Потом уныло. К тому же зарплата соответствует родительской пенсии, - это печально вдвойне.
Динамики где-то вверху вначале проскрипели, потом пропищали, потом прохрипели, проклокотали, будто прокашлялись, и полилась музыка. Точнее, песня:
«Полем, полем, полем
Свежий ветер пролетел.
В поле свежий ветер,
Я давно его хотел.»
Лобенко стало немного противно. Ну, что это за мужик, который бесконечно жалуется на жизнь?! Денег не хватает, так смени работу, или халтуру найди. Всем известно, что учителя репетиторством жалованье добирают. Впрочем, он-то – ботаник. Ну кто станет у ботаника уроки брать. Из нескольких выпусков максимум один человек пойдет в жизнь по натуралистической тропе.
Нет, не соответствовал новый Соловьев Соловьеву прежнему, спортивному пацану. Гордости школьной команды, победителю юниорских соревнований. Да и просто пареньку, который каждый день приходил на занятия в свежих выглаженных и открахмаленных бабушкой белых рубашках.
Ольга брезгливо покосилась на его свитер, под мышками – катышки, как у бесхозной болонки, на локте петля поползла… «Нет, не комильфо!»

«Я сегодня не такой
Как вчера.
Я голодный, но
Весёлый и злой.
Мне-то нечего
Сегодня терять.
Потеряет нынче
Кто-то другой,» - надрывался Газманов из динамиков.

Х Х Х Х Х
С тех пор как следствие перестало нуждаться, в пребывании Светланы Артемьевны неподалеку от Ольги, старушка вернулась домой, в свою двухкомнатную квартиру… Но там ей не очень нравилось. Все привычно, все знакомо, - скукотища. Да, бабулька и в самом деле была какой-то нетипичной… Обычно, с годами приходит желание остепениться, наладить что-то постоянное, ощутить стабильность, а ей не хватало приключений.
Наша неугомонная Мисс Марпл стояла возле окна и смотрела, как бережно, стараясь не проронить ни капли и разделить все поровну, разливали в ее новом-старом дворе водку алкаши. Вспомнила рассказ Ольги о том, что Лаврона, возможно, отправили на тот свет не по несчастной случайности… Они вместе собирались доложить об этом капитану Отводову. Да все как-то забывали.
Светлана Артемьевна прошла на кухню. Раздвинула створки своего старого резного буфета и достала бутыль «Русской».

Х Х Х Х Х
«Посмотрите ему в глаза. Долго, секунд пятнадцать.  На последних секундах слегка улыбнитесь.»
Ольга впилась глазами в сидевшего на скамейке мужичонку. Мысленно просчитав до десяти, постаралась приподнять вверх уголки губ и продолжила счет.
«Затем сразу развернитесь и уходите. Он должен пожалеть, что не заговорил с вами. Однако через некоторое время снова пройдите мимо, как бы случайно.»
Легко написать «как бы случайно». Пожалуй, этот пункт подходит для знакомства в магазине, или на выставке. А во дворе… Что значит ходить по двору «как бы случайно»? Это же не музей!
Ольга добросовестно прочла книжку, которую ей дала Матильда. Книжка называлась «Как найти мужчину твоей мечты». Если честно, девушка не видела в этом чтении ни особого толку, ни нужды, но перед напором бывшей соседки устоять не смогла.

Это был второй этап практикума по привлечению к себе особей мужеского полу. Первый, отвечать призывному взору мужчин, Ольга освоила благодаря вынужденному наблюдению за окружающими. Теперь ей предстояло самой научиться привлекать внимание понравившегося ей кавалера.
 Но начать решила отнюдь не с «прекрасного принца». Взяла пониже. Попросила у Верочки каштанового цвета парик, сделала несвойственный ей, очень яркий, макияж, и изменила-таки цвет глаз на ярко-зеленый при помощи одетых впервые в жизни контактных линз. («Взгляд всегда должен быть открытым, общение должно происходить глаза в глаза!») Посмотрелась в зеркало. Нет, парик сидит не совсем естественно. Повязала сверху бежевую косынку. В таком виде она пришла во двор, еще недавно бывший ее собственным. В тот двор, где некогда «дежурил» на лавочке алкоголик Лаврон. Собственно, с продолжателями его пьяно-сторожевого дела она и собиралась сейчас познакомиться.
Мужичков было трое. К счастью, раньше ни с одним из них она не беседовала, так что признали бы ее вряд ли. Один, самый молодой, очень даже ничего. Голубые глаза. Пепельные волосы. Не мыты неделю, но все равно вьются… Такого бы в баньку часа на два, оттуда вышел бы молодцем-красавцем. Цвет лица землистый, - печень уже сжег. Да, это поправить не так просто, как банькой. Время нужно, диета, лекарства, и, главное, полная завязка…
Ольга поняла, что рассуждает об алкаше, как о потенциальном женихе и развеселилась. Улыбка стала более искренней. И бухарик ее заметил.
Так, теперь, согласно инструкции, нужно уходить. Лобенко резко развернулась. «Стоп! И что потом, возвратиться? Повод же нужен! Повод… Повод… Повод… Ну! Давай же, придумывай, скорее! Бутылка!? Бутылка для выпивохи – всегда повод к знакомству. Точно! Дойду вот до той палатки… Нет, лучше до ближайшего супермаркета, чтобы не отравить никого. И вернусь, призывно держа ее в руках. Сами пристанут! Уверена!»

Ольга Лобенко так и поступила. Зачем, спросите вы, приличной девушке с высшим образованием понадобилось идти на контакт с синюшными поддавальщиками? Да уж, конечно, не затем, чтобы связать свою судьбу с одним из них. Просто решила не полагаться на рассказы соседки Матильды, и доблестную милицию попусту не беспокоить. Самой расспросить, что такого наговорил Лаврон перед своей смертью, что собутыльники решили, будто кокнули его в пылу бандитских разборок…
В супермаркете давали бесплатные пакеты. Но Ольга отказалась. Маленькую бутылку минералки сунула в карман. А поллитровку, родимую, обняла, будто всю жизнь с ней коротала, и направилась к заветной скамейке. Еще издали заметила: «троица» за время ее отсутствия пополнилась еще одним сотоварищем. Некая крупная фигура в длинном балахоне подняла стакан и, не чокаясь, опрокинула внутрь. Разлили еще. Здоровяк на сей раз закашлялся, отвернулся, наклонился и… незаметненько слил содержимое…
«Вот шельмец!» - подумала Ольга.
Когда до компании оставалось шагов тридцать, девушка повнимательнее пригляделась к «новичку» и глазам своим не поверила. Это был не мужик, а женщина, преклонного возраста. Это была… Светлана Артемьевна.
- Ну, земля ему пухом!- снова подняли стаканы, снова не чокнулись. Теперь уже бабуля вытащила из пакетика, стоявшего на скамейке, четвертинку соленого огурца и с хрустом надкусила.
- Так какая, мамаш, говоришь, месячина ноне? – спросил тот, что постарше, обросший бородой и с запекшейся ссадиной над бровью.
- Третья, милок, третья. Сегодня ж 23-е число. Так?
- Так! Ой, жаль мужика! Безотказный был!
- Верно! – это подтвердил средний по возрасту, с красным носом и такими же красными, словно обожженными, щеками.
- Я, бывало, и снег попрошу его на клумбу натаскать. И землю перекопать – никогда не отказывал. Ну, за бутылочку, конечно… Я страсть как цветы люблю. Клумба перед нашим подъездом - самая красивая во дворе. Не видели?
- Не! Какой там, мы все больше сидим, а не ходим!
«Понятно, сидите бухаете, где вам клумбочками-то интересоваться,» - подумала Лобенко.
- А что же у вас там, в вашем доме, своих помощников не водится?
-  Ту! – бабуля махнула рукой, - Какой там. Одни лоботрясы. А Лаврон, он совестливый был, исполнительный. Сделает все честь по чести и лишнего не спросит. Царство ему небесное! – она перекрестилась, и алкоголики, кто как умел, тоже. Молоденький и голубоглазенький, тот, что приглянулся Лобенко, сделал все наоборот, наложил на себя знамение не с права налево, а с лева направо. Но, кажется, никто кроме девушки это не заметил.

Ольга успела прослушать диалог, пока проходила мимо. То, что Светлана Артемьевна забрела в свой бывший двор с той же целью, что и она сама, узнать подробности о смерти подъездного сторожа, - поняла сразу. Оценила и «повод». «Надо же, вспомнила про месячину смерти! Молодец! А еще говорят, к старости память слабеет. Нет, «старость», это вообще не про нашу «мисс Марпл». Вон как водку хлещет, половину сливает, конечно, незаметненько, но все равно молодцом!»
Еще мгновенье Ольга прикидывала, нужно ли ей встревать в завязавшийся разговор. Решила, что не нужно. Прошла мимо. «Избранник» даже головы в ее сторону не повернул. Вот и верь потом всяким ученым книжкам! Впрочем, в выданной Матильдой «инструкции» была оговорка, «прием может не сработать, если сердце мужчины занято». У этого мужчины сердце, безусловно, было занято. И девушка это знала с самого начала. Он ведь алкоголик. А у алкоголика может быть только одна любовь - к бутылке.
Ольга сделала еще несколько шагов, а потом свернула, вроде как к подъезду, на самом деле спряталась за угол и стала подслушивать дальше…

- А что следователь-то говорит? – подступала бабушка к сути своего визита. - Отравился наш Лаврушенька, али как?
- Следователь-то говорит, что отравился. Только сказки все это! Тут большие деньги замешаны! Как же, будет с бандюгами милиция связываться! Сами, небось, боятся! – тот, что был средних лет потер свой красный нос, и нос стал еще более ярким, практически алым.
- При чем здесь деньги да бандиты! – Светлана Артемьевна расширила свои черные глазищи, - изумление получилось убедительным.

Из подъезда вышла женщина с черным карликовым пуделем на руках. Осуждающе посмотрела на собравшихся. Спустила собачку на землю. Пуделек посеменил за угол и наткнулся на Ольгу. «Засада раскрыта. Пора выходить из тени,» - решила она.
Тут-то и пригодилась припрятанная в кармане минералка, помочила в ней пальцы и слегка подпортила макияж вокруг глаз. Плеснула в ладошку, потом на щеки… Сделала решительный шаг вперед:
- Ы-ы-ы! – она лихо размазывала влагу по лицу. – Паршивец! Ублюдок! – подошла к скамейке и жестом показала, что просит собравшихся подвинуться… Те оторопели.
- Подвиньтесь!
Подвинулись.
- Стакан есть?
- Нет.
Светлана Артемьевна тряхнула головой, будто пыталась протрезветь. «Признала, но не совсем, - догадалась девушка. – решила, что мерещится.»
- А, не надо стакана, я и из горла сегодня могу! – лихо крутанула пробку и отхлебнула горькой. По телу тут же прошла теплая волна.
- Вот ты, бабуль, меня, как женщина женщину, поймешь! – Ольга пристально посмотрела в глаза своей великовозрастной подруги и подмигнула. До той, наконец, дошло, что это никакой не глюк, а загримированная Ольга Лобенко собственной персоной. – Я в поликлинике работаю, медсестрой. Сутки через трое дежурю, от звонка до звонка. А сегодня пораньше с работы отпустили. Явилась домой – а он, подлец, соседку лапает! – Ольга спохватилась, что говорит об измене «его» слишком спокойно и, сморщившись, добавила несколько вдохновенных всхлипов. – Ы-ы! Ы-ы-ы!
Светлана Артемьевна сочувственно закивала головой:
- Ой, понимаю! Я своего деда, когда тот еще молодой был, тоже однажды поймала.
- И что?
- А ничего! Сковородой огрела. А потом сама же первую помощь оказала.
Мужики заржали. Они уже были совсем хорошие, пили-то честно, ничего не сливая. Да и не первая это была у них пол-литра за сегодняшний день.
- А ты откуда, из этого подъезда, что ль? Что-то мы тебя не припомним. Может, красавца твоего знаем? – поинтересовался молоденький. – Хочешь, отомстим?
Лобенко перепугалась. Она не понимала, как собирается «мстить» этот голубоглазенький: морду бить, или «рога» с Ольгой наставлять? Первое делать некому, а второе - абсолютно ни к чему. Интересно, а он помнит еще, как я на него смотрела?
- Не-е! Я не здесь живу, вон за тем домом. Я как эту курву увидала, - дверью хлопнула и бежать. Возле магазина опомнилась. Думаю, надо как-то… забыться. Зашла, купила. – Девушка указала на бутыль. - Ы-ы-ы! – вспомнила она про необходимость всхлипнуть и снова глотнула прямо из горлышка.
- Ну ладно! Ладно! Не реви! И закусывай! – старушка подвинула ближе к Ольге пакетик с огурцами. - Мы тут, между прочим, о деле говорили.
- И по делу собрались, - добавил голубоглазенький с нарочитой серьезностью. – Сегодня три месяца, как нашего дружбана кокнули.
- Как дружбана звали, - Ольга шмыгнула носом, будто втянула в себя наворачивающиеся слезы.
- Лаврон.
- Помянем Лаврона, - девушка опять отхлебнула.
- Да закусывай, закусывай, ты! – всерьез забеспокоилась Светлана Артемьевна. Лобенко отправила в рот четвертинку соленого огурчика.
- Это было еще зимой, – начал старший из алкоголиков.
- Да, нет! Весна уже начиналась. Я помню, что машина эта окатила нас с Лавроном водой из лужи, когда уезжала, - возразил средний.
- Ну, не важно, то ли оттепель во время зимы, то ли ранняя весна. Снег еще лежал. В этот день в этом вот подъезде кого-то ограбили. Милиция приезжала.
Ольга со Светланой Артемьевной переглянулись. Черный пуделек подбежал, понюхал их пакетик с солеными огурцами.
- Джек, Фу! - закричала на него хозяйка. И одарила собравшихся очередным недобрым взглядом.
- Лаврон пил-пил, но память-то не пропил, – продолжал мужик с запекшейся ссадиной. - Цифры номера запомнил. Цифры были «крутые», ну, то есть, очень простые. Типа сто или двести… И буквы в слово какое-то складывались, типа «гав» или «тяв». Но у меня все равно вся эта математика из башки через пять секунд выскочила. А Лаврушечка припомнил. Потом. В подъезд курьерша шла, бесплатные газеты разносила. Мы попросили одну, селедочку нужно было на чем-то порезать. И вот аккурат под пятном, расплывшемся вокруг отделенной рыбьей головы, обнаружили мужика. Ну, в смысле, фотографию мужика. Скандал какой-то вышел. Вроде как охрана этого деятеля журналистку побила…  Деятель, понятное дело, от комментариев отказывался, лицо руками прикрывал. Его щелкнули, когда он уже в машину садился…
- Этот, что ли, деятель тогда в наш двор заезжал? – не выдержала долгого рассказа Светлана Артемьевна.
- А я почем знаю, этот или не этот…
- Так к чему тогда рассказываешь?
- А машина точно эта была! Я ж говорю, Лаврон номера запомнил. И мы решили с мужика на бутылку денег содрать. По пьяни, конечно, решили. На трезвую голову такое бы не пришло. Лаврон, голова светлая, фамилию, должность подсмотрел, откопал где-то телефон. Позвонили. Секретарша, естественно, спрашивает, что нам надо. А мы: «Передайте, что это с такой-то улицы, с такого-то дома, и что у нас конфиденциальная информация для вашего босса.» С минуту в трубке что-то потрещало, а потом соединили.
- Не уж-то! – старушка от удивления хлопнула себя по коленке.
- У Лаврона язык заплетался, он, когда пьяный был, всегда слова путал. «Я, - говорит, - знаю, что маша вашина в дашем ндворе делала.» Представляете, «маша вашина», - и он захохотал и тоже стукнул бабушку по коленке.
- Ну, а деятель-то что?
- Что-что! Не пойму, говорит, об чем речь. А Лаврон «об обрамлении», - снова захохотал. - Прикинь, «об обрамлении». На том конце переспрашивают, «о каком обрамлении»? Он поправился. О краже, говорит. И в ответ – тишина. Через паузу: «Все равно не могем вас понять!» И повесили трубку. А потом заявился человек и стал угрожать: если кому про машину с таким-то номером взболтнешь, - уберем.
- Так, может, деятель, к кому в гости заезжал? – предположила Ольга Лобенко. Изображать рыдания необходимость уже отпала, и ее голос стал для Светланы Артемьевны совершенно узнаваем.
- Щас! Такие важные персоны да в гости, в наш-то дом! Из машины тогда выходил шофер только. Но и он не на чаи прошествовал. Быстро вбежал в подъезд. Домофон открыл своим магнитным ключом. Обратно выскочил через минуту. В руках нес кепку. Такую четырехугольную, типа маленькой ушанки, но с козырьком. И мех такой коротенький. Не знаю, как он называется, на лошадиную шкуру похож.
- Нерпа, – помогла Лобенко. Алкаш посмотрел на нее с почтением.
- Ну, наверное, я не в курсе. И цвет у меха странненький. Такой зеленоватый, грязный…
- Болотный?
- Чево?
-Болотный, спрашиваю, цвет?
- Ну, наверное, болотный. А слева от козырька желтое пятнышко, словно проплешина. На крыльце этот молодец с кепкой-ушанкой в руке остановился. Вытащил из кармана связку ключей. Дернулся было назад, но передумал, - прыг в машину и смылся.
- Спешил?
- Я ж говорю, стартанул так, что нас водой из лужи окатил.
«Русская», которую принесла с собой Светлана Артемьевна, закончилась и порядком окосевшие мужики с вожделением воззрились на бутыль, что была в руках у Ольги. Девушка не стала жмотничать. Разлила остатки поровну, не забыв оставить и кое-что на донышке, для себя.
Бабуля смотрела на девушку с уже нескрываемым осуждением. Вначале у той поблескивали глазки, потом заплетался язык. А теперь уж она и сидела как-то неустойчиво. «Пора разговор сворачивать,» - решила старушка. И перешла к самой сути вопроса:
- И все равно. Машина была во дворе в один день, дружка вашего отравили в другой… Какая связь?
- А такая, в день отравления эта машина снова во дворе появлялась, и водила выходил, с Лавроном разговаривал, - вмешался голубоглазенький.
- Мало ли о чем они говорили.
- Вот в этом-то и главная загвоздочка, – повел плечами обмороженный. – Лаврон потом хвастался, что отступную ему спиртным заплатили. Но с нами той бутылью не поделился, говорил, больно хорошая.
- Так в милицию нужно пойти, рассказать, как оно все было, - справедливо рассудила бабуля.
- Кто нас там будет слушать, в милиции? К тому же, говорю ведь, у Лаврона память была ого-го-го! А у меня так, пшик один, - нос средневозрастного пьянчужки окончательно посинел. – Ну помню, что «иномарка» была, ну черная, ну с простым номером.
- А фамилию, фамилию фирмача не запомнил?
- Где там! Я ею даже не интересовался.
Ольга в этот момент как-то странно прильнула к стене дома, прикрыла глаза, а ноги сами собой поехали куда-то вперед. Светлана Артемьевна схватила девушку в охапку:
- Ну, кажется, нам пора.
- Эк бедняжку с нервов-то развезло! Да пусть дамочка проспится, мы ей целую скамейку уступим, - старший выразил общее мнение, и алкаши с готовностью приподняли свои пятые точки. Видимо, им понравилось женское общество и расставаться с компаньонками не хотелось.
У Ольги безвольно висели руки и голова болталась где-то на уровне груди. Светлана Артемьевна поправила одну руку так, чтобы она оказалась у нее на шее.
- Идем, идем, горемычная! Ко мне домой идем! Тебе сейчас к себе нельзя!
Ольга на секунду открыла глаза. И Светлане Артемьевне показалось, что та удивилась, не спятила ли бабуля, помнит ли она, что съехала из этого двора.
- Бабуль! Давай-ка мы поможем тебе барышню донести! – предложил младшенький из алкоголиков. И девушка вдруг очнулась. Открыла глаза и испуганно замотала головой:
- Не-е-е не надо! Я сама могу и даже силилась сделать несколько некрепких шажков.
- Не беспокойся, милок! Мы неспеша как-нибудь доковыляем! – отказалась от помощи и Светалана Артемьевна.
Троица провожала сплетенные фигуры бабушки и девушки помутневшим взглядом, пока те не скрылись за обросшим кустами забором детского садика…

Ольга действительно старалась подволакивать за собой непослушные ноги. А потом и вовсе выпрямилась, да зашагала почти ровно. Светлана Артемьевна аж руками всплеснула:
- Ну и артистка!
- А сами-то сами! Думаете, я не видела, как вы водку из стакана в клумбу сливали. Если бы наши компаньоны это безобразие углядели, вас бы на клочки порвали! Этакое расточительное варварство!
- Куда идем? Съемной-то квартиры у меня здесь теперь нет!
- В метро, конечно. Только я есть хочу. Давайте в какую-нибудь кафешку по пути заскочим.
Так и сделали. Умяв блюдо с горкой «Цезаря», Ольга окончательно «протрезвела»:
- Фуражка, ну, то есть, та самая четырехугольная кепка-ушанка, что шофер политика из подъезда выносил – Саши Вуда. Он всегда в такой ходил. Можно, конечно, предположить, что это всего лишь совпадение. Но, думаю, шофер приходил, чтобы замести улику. Видимо, Вуд головной убор в моей квартире во время кражи оставил.
- Тогда становится понятно и то, почему вор дверь открытой бросил, хотя у него ведь дубликат ключа был.
- Ну да! Получается, что Вуд дверь-то закрывал. А вот шофер, в спешке, забыл. Помните, наши с вами собутыльнички говорили, он из подъезда вышел, достал из кармана какие-то ключи, дернулся было назад, но передумал.
- Только откуда у Вуда водитель на посылках? - Ольга окончательно запарилась. - Ой, Светлана Артемьевна! Сниму я уже весь этот маскарад!
Она стащила косынку и парик, взъерошила пятерней собственные белые волосы.


Продолжение.

Царский дар. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, 1765-ый год.
Прошло полгода. Каждое воскресенье Татьяна ходила в церковь, била челом о каменный пол – вымаливала доброй государыне долгие лета во здравии. Дома благодетельницу поминала едва ли не ежечасно. А то, иногда вообразит, будто Екатерина к ней в гости пожаловала, сидит в углу, на скамейке, - так и на жизнь ей жаловалась, на горькую бабскую долю, на пьяного мужа, да на безденежье. И стало ей казаться, что они с Екатериной Алексеевной давным-давно в дружбе состоят.
[Spoiler (click to open)]Задумала она по-приятельски передать «другине» баночку крыжовенного варенья. Благо отменно его готовила. Был у нее один секрет, как сохранить ягоды целыми, не разварившимися: она каждую крыжовинку сбоку надрезала, тогда кожура при кипении не лопалась. А чтобы цвет не «выгорал», оставался ярко-зеленым, варенье нужно было как можно быстрее снять с огня и остудить. Для тонкого аромату в сахарный сироп бросались несколько листиков вишни.
Прохор говорил, что нет ничего вкуснее мамкиного крыжовенного варенья. Но отнести сей презент на императорскую поварню и попросить кого-либо из старших передать Катерине Алексеевне отказался, застеснялся, видимо. Татьяна надула было губки, а потом, махнула рукой:
- Была - не была! Попрошусь пройти к сыну, а там уж как-нибудь исхитрюсь баночку государыне подсунуть.
 Что руководило женщиной в этот момент? Не понятно! Потом она скажет, то был рок, судьба. Анклебер, когда узнает, рассудит приземленнее: «Скучно стало бабе, захотелось развеяться, посмотреть на царские хоромы, оторваться от своей нищенской повседневности.»
Она неделю готовилась к визиту. Пришлось надставлять по бокам любимое голубое платье, в которое уж больше пяти лет не могла влезть. Весна в этом году выдалась жаркая. Накидка, к счастью, не понадобилась.

Х Х Х Х Х
22 мая 1765 года.
Стражник на посту был незнакомый, видно, недавно заступивший на службу. Он окинул Татьяну пристальным и недоверчивым взглядом. Рассказ про сына-поваренка и про великую нужду видеть его выслушал, но пройти к кухне не дал. Велел подождать возле сторожевой будки.
И то правда, вид женщины внушал подозренье. Мало того, что платье изношенно, так еще и с лица бледна. (Это она от страху-то.) Бает, что к сыну пришла, а у самой на уме явно какая-то каверза припасена. Да и, ежели б к сыну, что ж тогда с южной, ближней к государыневым хоромам, стороны явилась, а не со стороны сада?
Татьяна пристроилась в тенечке. Поставила рядом плетеную корзинку (баночку варенья в ней она прикрыла тряпицей) и, дабы нутро от трясучести утихомирить, стала рассматривать дворец, да площадь пред ним. Сосчитала белоснежные колонны на розовом фоне парадной части, - восемь штук, меж ними, соответственно, семь арок. Похожей колоннадой украшены каждый из четырех флигелей. Бывало, Татьяна с мужем жили при дворце, но так долго и так пристально она его еще ни разу не рассматривала, времени не было, да и заботы водились иные…
 Площадь пустынна и раскалена от лучей солнца. Не то, что людей, сухого листика, сломанной ветки на ней не узреть – все выметают. Видать, дворник здесь порадетельней нашего Федора будет!
Подкатила роскошная красного дерева карета, запряженная четверкой лошадей. Стражник вытянулся по струнке. Карета уже успела проехать вперед, когда кучер резко натянул поводья:
- Тпру! Зачем приказали остановить, барин?
Но ответа не последовало. Вместо ответа приоткрылась дверца, на землю ступила нога в белоснежном чулке и лакированной черной туфле, затем показался и сам «барин» в лазоревом сюртуке и шитом серебром камзоле. Вокруг ворота белой муслиновой рубашки задрапирована черная лента «отшельник».  На голове – парик с длинным хвостом и треуголка. Татьяна вгляделась в черты лица и ахнула:
- Батюшки! Андрюша, ты, что ль?
- Зачем ты здесь? С чего такая бледная? С Прохором что приключилось? – подскочил Анклебер.
Татьяне стало неловко и за свой наряд, и за глупую идею подарить государыне крыжовенное варенье. Хотела было набрехать, как давеча стражнику, мол, к сыну пришла. Но, с другой стороны, кто, ежели не садовник, доставит подношение императрице. Прохор участвовать отказался, а иных знакомых во дворце у нее теперь нет.

Анклебер выслушал бывшую любовницу не без иронии, но просьбу обещал исполнить. Честно говоря, не дичись его Татьяна последние два года, не чурайся его помощи, он вряд ли пошел бы теперь у ней на поводу.
- Ты ступай, - женщина оглянулась на карету, - то бишь, едь. Я тебя здесь подожду. Хочу знать, примет ли государыня подарок?
Благодетель несколько смешался, в его планы не входило нести варенье незамедлительно. В душе пребывала уверенность, что императрица отчитает «незадачливого посыльного», а в такой приятный, погожий день, как ныне, не хотелось получать взбучку. С другой стороны, лишние мгновенья общения с Татьяной и, если повезет, возможность примирения с ней, - разве это не стоит рядового жученья от Ее Величества? Государыня отходчива, позлится и перестанет.
- Зачем же здесь ожидать? - Андрей вышел чрез ворота, протянул даме руку, повел к карете.
Мимо стражника, по-прежнему стоящего во фрунте, женщина проплыла, затаив дыхание и опустив глаза. «Ну как, все ж осмелится не пущать!» Но уже через долю минуты, поставив ногу на облучок, да так, чтобы из-под платья не проглядывал обшарпанный нос туфли, надменно повела в его сторону голубыми очами. «Знай, у нас при дворе не токмо поварята в заступниках пребывают.»
- К оранжереям,- велел садовник кучеру, потом обернулся к спутнице. – Посмотришь мои новые апартаменты. Ты ведь в них не бывала?
Она робко пристроилась на край обитого бархатом сиденья, украдкой погладила переливчатую обивку боковины.
- Ты откудова такой напыщенный, Андрейка?
- Был на одном собрании.
- В Академии? – Татьяна не понимала чем конкретно занимается сие учреждение, но садовника частенько туда вызывали, стало быть, чем-то занимается…
- В Академии. Там было много знатных вельмож. Договорились образовать «Вольное экономическое общество».
Женщина испугалась. «Вольное»?! Произвольничать, что ли будут? В разрез государственному указу действовать? Ох! А, может, и того хлеще, бунт затевают?! «Волю давать – добра не видать», – тут же припомнила она частую поговорку пропойцы-мужа.
- Будем поднимать народ на великие свершения. Только то покудова тайна. Смотри, не проболтайся!
«Великие свержения»? Ну, точно, бунт! Татьяна раскраснелась от свалившейся на нее ответственности и от ужасти, что посвящена в государственный заговор. Как он сказал, «много знатных вельмож»? Ну, да! Любой бунт денег стоит. Эти богатеи скинутся и станут, бережно, считая каждую копеечку, спускать свои капиталы на подрывные для россейской государственности предприятия, - потому общество и «экономическое».  Ох, матушки, ох, батюшки! Что ж теперь будет-то?
Далее ехали молча. Обогнули дворец с правой стороны, по набережной Фонтанки объехали пристройку большого галерейного зала и придворную церковь. Чрез мост миновали Мойку. Вдоль набережной тянулись аккуратно постриженные по конической форме деревья, будто гигантские сахарные головы. Возле одной из них виднелась одинокая женская фигура в дымчатом платье, с гроздью сирени, приколотой к корсажу. У ног дамы крутилась белая собака.
- Императрица?! Вот так удача! Может быть, прямо сейчас к ней и подойти, лучший момент я вряд ли сыщу, - справедливо рассудил Анклебер. - Повезло тебе, Татьяна, ответ государыни из первых уст услышишь. Только сиди, здесь, не высовывайся! (А про себя добавил: «Даже ежели владычица взъярится».)
Садовник приказал кучеру остановить лошадей. Взял в руки корзинку с вареньем и, глубоко вдохнув, вышел.
Татьяна обомлела. Слова бывшего возлюбленного она растолковала по-своему: «Не высовывайся!» - боится, что я его выдам, вместе с его бунтарским сообществом. А может, наоборот, не молчать, может броситься пред матушкой-заступницей на колени, открыть ей всю правду? Чувство преданности законной правительнице и заочной «другине» теснилось в ее душе с остатками привязанности к любимому мужчине, отцу ее ребенка. «Бунтовщик» тем временем приблизился к Екатерине.
- Ваше Величество! Вас послала сама судьба!
- Што такое? – дуги бровей в удивлении поползли вверх.
- Одна особа, за невнимательность к оной вы меня некогда совершенно справедливо отчитали, и которой вашей щедрой милостью было даровано право получать ежедневный провиант от царского двора, шлет вам поклон, - Анклебер согнулся до земли. - И маленькое подношение, - откинул белую тряпицу, достал банку, покрытую промасленной бумагой. - Да нижайше просит не гневаться на нее и на меня за подобную дерзость.
Без сомненья, момент удачный, - самодержица не то что не разгневалась, но, напротив, просияла:
- Спасибо! Я не менее рада нашей нечаянной фстрече. Не соизволишь ли испить зо мной чаю? Отпусти кучера.
Садовник изумился предложению и на миг задумался, как поступить с Татьяной. Проницательная государыня обратила внимание на сие замешательство, повернула голову в сторону кареты. Занавеска в окне дернулась. Екатерина Алексеевна просияла еще пуще:
- А где же сама женщина, которая перетает мне презент?
Тут уж и Анклебер запунцовел, от смущения:
- У меня в карете дожидается.
- Приведи ше ее сюда. Испьем чаю втроем, - и, дабы объяснить свое панибратство, хитро сощурившись, примолвила. – Я ведь знаю, где ты сейчас был!
Татьяна все слышала. «Нет, не даром я молилась ангелу-хранителю, не оставил он меня в трудную минуту. И государыню не оставил. Императрица в курсе заговора! Но, коли так, почему она ласкова с садовником? Почему не велит его схватить? Али стража далеко, не услышит?» И тут ее прошибло холодным потом: «Батюшки, да Катерина Алексеевна считает меня его сообщницей! А чай пить зовет, потому как мнит, будто варенье – отравлено! Думает, мы в последнюю минуту откажемся его пробовать, чем себя и выдадим.»
Женщина колобком выкатилась из кареты и бухнулась самодержице прямо в ноженьки:
- Не вели казнить, благодетельница! Никакого злого умысла в себе не ношу! Напротив! Ежедневно и всенощно молюсь о здравии и процветании Вашего Величества!
Императрица расхохоталась до слез.
- Так уш и всеношно! А почиваешь-то когда, красафица? Ну, вставай, вставай с колен, мне и впрямь поговорить надо, не до аффектов тут…
«Не поверила! - поняла Татьяна и грустно поплелась следом.- Ну, знать, судьба такая! Убегать уж поздно.» Ее уныние прочувствовала белая борзая, подбежала. Заглянула в опущенные глаза и в утешенье лизнула руку.
Анклебер же вел себя на зависть спокойно:
- Если не секрет, откуда Вашей светлости известно о нынешнем собрании?
В ответ лукавое молчание.
- А, понимаю! То, должно быть, граф Григорий Орлов проболтался?
«И Орлов с ними? Поговаривают, Петра-то как раз он свергал. Неужто теперь против своей любы выступит?»
- Расскажи Андрей, кто акромя тебя да Гриши яфился?
- Барон Черкасов, граф Роман Воронцов. Среди людей ученых: философ Теплов, химик Леман, ботаник Фалк…
«Что ж он ей прямо-таки всех и закладывает!»
- Ошень важное дело затеяли. Молодцы! Еще батюшка Петр I полагал, што нашу экономию надобно приводить в лучшее состояние, и это будет главное средство к приращению народного благополучия.
Последнюю фразу Татьяна от волнения не разобрала. Но это и не главное. «Катерина Алексеевна, должно быть, просто время волынит, пока до дворца дойдем, где стража, где нас схватят. А коли хвалит Андрейку, так, значит, насмехается».
- Мы уж и план, устав продумали. Недельки через три доработаем окончательно, а там и Вашему Величеству на утверждение представим.
- В Ефропах, а именно, во Франции, потопная практика уж лет пятнадцать как существует. Они себя «энциклопедистами» кличут и фсем миром составляют «Словарь наук, искусств и ремесел». Ужо томов десять собрали. Мне о том Дидро писал, кстати, он сопирательство и затеял. Прежде хотел просто перевести аглицкую энциклопедию, но опосля справедливо рассудил, своя-то лучше.
- Я слыхал, не все гладко у мыслителя с сиим словарем…
- И не говори! Прафительство шибко противится. Они уж и печать запрещали, и цензуру вводили… Не везде такие добрые косудари, как я сдесь, в России… - Екатерина самодовольно поджала губки. Анклебер и Татьяна остановились и почтительно присели, склонив голову. – Но мы пойдем тальше! Мы не токмо книжки писать будем, мы будем насаждать все новое и полезное в кашдом хозяйстве. Когда указом принудим, когда предметной помощью. Почему б тебе, Андрей, не поделица с земледельцами секретом выращивания многоглавых колосьев? Ежели понадобитца – мошно закупить и раздать проверенные семена.
- Отчего ж не поделиться – поделюсь.

За разговорами собеседники проследовали обратно, за речку, уже не через мост, а через крытую деревянную галерею, с оной открывался вид на украшенный лепной скульптурой и гербом покойной Елизаветы Петровны парадный фасад дворца. Миновали потешную площадь, партерный цветник с крокосами и фонтаном посередине. Поднялись по ступенькам лестницы.
- Приготофь-ка нам чайку и подай к нему это вот варьенье, - приказала Екатерина подоспевшей девице-камчадалке. Девица взяла борзую за широкий зеленый ошейник с вышитым на нем золотом двуглавым орлом без короны и увела. Собака виновато обернулась в сторону Татьяны, та ей подмигнула, мол, ну что ж, остаюсь здесь без твоей поддержки.
Пока накрывали на стол, в специальной чайной зале, государыня предложила гостям присесть на кушетку.
Татьяна начала понимать: что-то в рассуждениях о новом обществе она истолковала не верно. Вольное-то оно, вольное, и даже, в некотором смысле, крамольное. («Не даром же во Франции подобное силятся обуздать!») Но Катерина Алексеевна почему-то ентого общества не боится, и даже обещает взять под личную опеку. И уж, совершенно точно, не собирается немедля их с садовником отправлять в каземат!
Андрей продолжал беседовать с владычицей, а женщина, немного осмелев, принялась разглядывать чудной столик, на который прислуга успела выставить белые фарфоровые чашки, позолоченные изнутри, и с рисованными цветами на боку.
Столик был необычен тем, что на его резной столешнице загодя обозначались места для приборов: восемь маленьких круглых углублений. Еще один круг, поболе, – по центру. А между ними – ну просто кружева, выточенные из дерева, - такая тонкая резьба.
В середину поставили самовар с заварочным чайником на макушке, сливочник и сахарницу. На один из свободных кругляков водрузили большую тарелку на высокой тонкой ножке, с сухими* пирожными, маленькими коричневыми кругляшками с шоколадным бешамелем в дыре посередине. Варенье переложили в три малюсенькие мисочки и определили им места вблизи каждой чайной пары.
Когда уселись за стол, императрица обратилась к Татьяне:
- Тфой муж конюхом у нас был? – та кивнула, память государыни ей потрафила. - Вот скаши-ка, он соломенную подстилку в стойлах один раз использовал или многожды?
- Многожды.
- А как часто ее профетривал?
- Не могу знать, Ваше Величество, - у женщины аж испарина на лбу выступила, не то от горячего чаю, не то от вопросов императрицы.
- Та оно и не важно, - махнула рукой Екатерина Алексеевна. - Потому как никто не мошет сказать, сколько раз профетривать подстилку прафильно, и когда пора менять. А вот ежели ученые мужи из «Вольного экономического общества» шталмейстеров на этот счет опросят, та лучшую вариацию просчитают, - солома зазря тратица не будет, и лошади довольны останутся.
Доступный пример навел окончательный порядок в Татьяниной голове. Никакой не бунт намечал Андрейка, да его «знатные вельможи»! Заглотнула побольше воздуха и отважилась-таки спросить:
- А почему общество так называется?
- «Вольное», - ответил Андрей. - Потому как войти в него может каждый.
Жена конюха совсем осмелела:
- И я?
- И ты, коли сможешь привнести какую пользу. А «экономическое» – ибо действия сии должны способствовать экономии в государстве, обогащению, как всей Руси-матушки, так и каждого человека в отдельности.
Екатерина Алексеевна зачерпнула ложечкой большую крыжовенную ягоду в сахарном сиропе:
- М-м! Вкуснотища! Андрей, ты проповал? Фо рту тает! А яготы, ягоды-то, точно исумрудины! Кажется, я знаю, какую пользу может привнести Татьяна. Она мошет обучить поваров готовить такое чудное варьенье. Если уж не во Всей Руси, так, по крайней мере, на моей поварне. Фозьмете ее в общество?
Садовник улыбнулся:
- Возьмем!
В комнату залетела пчела, стала кружить над тарелкой с пирожными. Андрей отогнал ее накрахмаленной салфеткой. Пчела переметнулась на варенье.
- Прочь отсюдова. Этакую фкуснятину мы и сами съедим. Кстати, вам для герба общества жалую свою личную эмблему: пчелы, приносящие в улей мед и надпись… Одно только слофо: «по-лез-ное»!
- Восхитительная идея, спасибо, Ваше Величество!
- Боле того! Дабы ни у кого не было сомненья в государственной опеке вашего начинания, над гербом разрешаю поставить наш императорский двуглавый орел. Выбрали ли фы ныне председательствующего?
- Как же! Выбрали, Григория Орлова!
- О! Так ты ему о нашей беседе ничего не сказыфай, а то обидится, что не с ним первым переговорила.

Императрица встала из-за стола. Сие могло означать только одно: чаепитие окончено. Гости тоже повскакивали со своих мест и уже готовы были откланяться, но Екатерина Алексеевна остановила их движеньем руки:
- Я сейчас фернусь.
И, действительно, через пару минут вернулась. На ее руке сиял серебряный перстень с изумрудом – точь-в-точь крыжовенная ягода. Екатерина тут же сняла кольцо и протянула его Татьяне:
- Восьми! Это мой подарок. Успешный и светлый день сегодня для России. Пущай и тепе этот перстень удачу принесет!

Анклебер и Татьяна спустились с лестницы, идущей в сторону потешной площади. Женщина спохватилась:
- Эх, пирожных так и не попробовали!
- Пойдем в мои апартаменты, велю принести таких же!
- Нет, Андрейка, не могу, прости! Долго дома отсутствовала. Осип, должно быть, проснулся и крушить все начал,- женщина любовалась новым подарком от государыни на своем пальце.
У садовника будто льдина на сердце таять начала, по горячей груди полилась тонкой холодной струйкой. Заговорила с ним Татьяна. И не просто заговорила, а ласково. Может, и впрямь теперь отношения наладятся!
- Возишься ты с Осипом, как с малым дитем!
- А как же, он малое дите и есть! Сам рассуди: ходить не может, смыслить уж тоже ничего не смыслит.
- Так найми ему сиделку.
- Не могу, во искупление прежних грехов, я должна выполнить свой долг до конца.
- Не томи! Ты свой долг желаешь исполнить, так и мне позволь. Я ж Прохору – отец. Вон, Екатерина Алексеевна, государыня… Все, кто рядом с нею находился, должны быть счастливы уж от одного этого. Но она своих подданных не забывает: Орлова сделала графом, Понятовского - королем Речи Посполитой. Я хочу, чтоб и ты со мной жила, как царица, ни в чем нужды не знала. А коль не желаешь со мной, так и без меня, но все одно, как царица!
Татьяна подняла глаза вверх и увидала во встречном взоре садовника крайнее отчаяние, сжалилась. Притянула его голову за полы парика, чмокнула в лоб:
- Хорошо! Жди на следующей неделе, в четверг, нас с Прохором в гости. Да пирожные приготовь!
Садовник ополоумел от счастья:
- Как же! Куда же? В апартаменты при оранжереях ждать, али на Садовой?
- На Садовой, - крикнула Татьяна, уже удаляясь.

Екатерина Алексеевна наблюдала за парочкой из окна второго этажа. Вот и наступил момент, она рассталась с любимым перстнем.
«Придет час, изумруд сам укажет, в чьи руки пожелает быть переданным. Не беспокойтесь, это может произойти не скоро. А когда произойдет, вы о своем подарке жалеть не станете, просто почувствуете: пора. И отдадите со спокойным сердцем. Вам кольцо к тому времени великую службу сослужит…» - вспомнились слова брильянтщика Позье.
Точно, так оно и есть. И на сердце легко, и службу ей перстень великую сослужил. А, может, просто повезло? Кто теперь знает! Екатерина видела, как возле круглой клумбы с крокосами ее недавние собеседники остановились, о чем-то поговорили и разошлись в разные стороны, кажется, весьма довольные. В последний момент, покуда те не успели скрыться из виду, она осенила Татьяну и Анклебера крестным знамением, затем пошла заниматься государственными делами.


Продолжение.

Не было бы счастья... Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, июль 2000-го года.
Ираклий Отводов был просто взбешен их самовольной выходкой:
- Что за маскарад устроили?! А если бы Лаврон был не алкашом, а головорезом, вы бы и в банду затесались?!
Ольга безотрывно смотрела на белую орясину, которая ходила над ее головой, едва не задевая макушку.
Капитан, чье звание, здесь, на яхте, звучало весьма двусмысленно, объяснил, что она, орясина, имеет конкретное название, но Ольга не запомнила, какая-то производная, не то от слова «грохнуться», не то от слова «свалиться». Предназначалась эта балка для крепления нижнего края паруса.
[Читать дальше...]Они плыли на белоснежной яхте по Клязьменскому водохранилищу. Яхта называлась «Три толстяка», в честь своих трех хозяев, немолодых и довольно упитанных мужчин (судно было куплено вскладчину). Один из них, рыжебородый Жорик, старинный приятель Отводова, как раз сейчас и правил шлюпом. Ираклий с интересом следил, как Жорик отвязывает один канат и привязывает другой, крутит опущенной в воду палкой (вроде бы, она называется кормовым рулем) и ловко, одним махом, подставляет косое полотнище (с красивым названием «Бермудский парус», - это Ольга запомнила) под фронт ветра. Кажется, Ираклий разбирался во всех этих премудростях. Иногда даже подменял друга, когда тот не поспевал.

«Как вы судно назовете, так оно и поплывет…» «Три толстяка» шли медленно, переваливаясь с борта на борт, тяжело перекатываясь с волны на волну. Каждый проносящийся мимо водный мотоцикл, повергал его в такое болтание, что, казалось, пассажиры вот-вот будут сметены с бортов, как деревеньки с боков «помилованного» Чудо-юдо рыбы-кита.
- Осторожно, гик! - закричал рыжебородый рулевой.
Точно, «гик», вот то слово, которым обозначалась нижняя горизонтальная орясина под парусом, ее намерение то и дело долбануть по башке напомнило Ольге другое слово: «гикнуться». Однако девушке надоело без конца пригибаться. Она пересела на самый нос, свесила ножки, и сквозь почерневшие стекла-«хамелеоны» очков стала смотреть, как форштевень рассекает амфиболитовую толщу.
Капитану Отводову не понравилось перемещение спутницы. Чтобы помогать другу в управлении, он был вынужден держаться ближе к корме, а чтобы Ольга его слышала, приходилось теперь довольно громко кричать.
- Я спрашиваю, почему мне ничего не сказали? – надрывался он.
- А я не ваша подчиненная, чтобы вам докладывать, - Ольге достаточно было говорить вполголоса, ветер доносил ее слова до кормы с легкостью.
Справа по борту выделывал караколи странный мен на скутере. Поскольку пекло, он совершенно подходяще был одет, в одни плавки и бандану. Но вот лицо… Лобенко даже на некоторое время показалось, что он в маске. На самом деле, на нем были внушительного размера солнцезащитные очки, практически прямо от них начинались черные усы и борода.
«Бедняга, небось, совсем упарился», - подумала девушка. От выкрутасов наездника на скутере «Трех толстяков» болтало, словно при пятибалльном шторме. Но докричаться и воззвать к порядку и совести любителя крутых поворотов было совершенно невозможно, - рев мотора заглушал самые отчаянные попытки.
Скутер понесся прямо на парусник. Метра за два резко развернулся, на плече управлявшего им мужчины стала заметна татуировка в виде большого черного паука с красными глазищами. А яхта едва не завалилась набок. К тому же зазевавшийся Жорик не успел вовремя поправить парус.
Отводова обдало брызгами, кудряшки на голове взмокли, рубашка прилипла к поджарому телу.
Экий гривуазный «морской волк» из него вышел!
Скутер удалялся, волны стихали… Можно было возобновлять разговор. Тем более, что Ольга Лобенко перестала пялиться на форштевень, и беззастенчиво изучала проступающие сквозь молочную ткань мышцы и ребра, то есть смотрела прямо-таки на нашего капитана, в смысле, следователя. Но обратилась не к нему, а к его другу:
- Жорик, а, чтобы управлять яхтой, нужно сдавать «на права»?
- А как же! – Жорик для пущей понтяры натянул на свой грузный торс тельняшечку, а теперь еще вытащил откуда-то белую фуражку с крабом и трубку. Последнюю, надувая щеки, начал раскуривать.
- Ой! Смотрите! На нас катер едет! – Ольга привстала и ткнула указательным пальчиком на приближающееся судно.
- Объедет! – Жорик даже голову не повернул.
- А по правилам, мы не должны уступить ему дорогу?
- Мы для него все равно, что стоим. Ветра-то нет! – Рулевой взял трубку в левую руку, изо рта выпустил дымовой обод и многозначительно указал на него одними только глазами, обод поднялся вертикально вверх и незаметно растаял.
- Что ж теперь делать-то?
- Ждать.
- А если ветра вообще не будет.
- Заведем мотор. Но это не комильфо, - Жорик вальяжно взыграл бицепсами и прищурил глаза.
«И этот, старый хрыч, что ль, заигрывает?» - подумал Отводов.
Ираклий понимал, продолжать разборки бесполезно. Он смягчил тон и перешел на тему, ради обсуждения которой и была спланирована вся сегодняшняя водная прогулка.
- Так, стало быть, вы со Светланой Артемьевной теперь абсолютно уверены, что наш «фанатик» - это бывший ведущий ток-шоу «Волшебный ларец» Александр Вуд? – спросил он.
- Ну, конечно! Вам нужны еще какие-то доказательства? Его шапку выносили из нашего подъезда в день ограбления. Этот же человек, на этой же машине приезжал к Лаврону в день убийства… Верочка говорит, что именно Саша заходил к ней в гримерную в злополучный день, когда был подменен малиновый рулет…
Ольга увлеклась перечислением улик и уже не контролировала собственные жесты. Поправление очков на носу было для нее занятием обычном. Но вот, чтобы в такт ударениям на отдельные, особо значимые, слова, она еще и била ножкой, - капитан видел впервые. Ножка была, разумеется, оголенной, ведь на девушке кроме купальника и парео ничего не было. Мысль об этой особенности (об оголенной ножке) отчего-то повергла Ираклия в смущение.
Отводов запустил пятерню в еще не успевшие просохнуть завитки:
- Как-то больно уж очевидно. А мотивы не проглядываются!
- Да какие вам еще нужны мотивы? Он же «фанатик», это почти одно и то же, что сумасшедший… - горячилась девушка.
Помимо катера их обогнал еще и теплоход, с палубы которого попивающие пивко парни помахали ручкой. А вот и старый знакомый – бородач в бандане на скутере. Точно также понесся напролом, точно также за два метра резко свернул в сторону, только теперь не вправо, а влево. На левом плече татуировки не было, зато на пальце сверкнул перстень с большим черным камнем.
Не успели, отчаянно вцепившиеся в веревочные перила, Ольга с Отводовым сообразить, что, или, точнее, кого им этот перстень напомнил, скутер снова взял направление «на таран». Снова за два метра хотел повернуть, но «наездник» не удержался в седле, свалился в сторону, а его машина по инерции пошла вперед, и врезалась в борт парусной яхты «Три толстяка» аккурат посередине. Ольгу отбросило прямо на устремленный в ее сторону гик. В корпусе судна что-то хрустнуло, скособочилось. Передняя часть яхты начала наполняться водой и уходить куда-то вниз.

Х Х Х Х Х
Светлана Артемьевна навещала Ольгу в больнице каждый день. А сегодня обещала, что придет еще и приехавший в столицу по делам Валентин Николаевич.
Не успела она покинуть лазарет, как в коридоре послышалось мерное постукивание. Бабуля воздела указательный палец к небу, передразнивая Старкова:
- Не иначе как Сам к нам пожаловал! – обе захохотали.
И точно, дверь распахнулась. Вошел коллекционер с какой-то чересчур, как показалось Лобенко, скромной тростью. Орех и рельефная серебряная манжета под набалдашником. Но даже переспрашивать не стала, понятно – очередной антиквариат…
- Ну-с, голуба моя, как наши успехи в исцелительном направлении?
- Ребра срастаются медленно, но уже могу шевелиться, - Лобенко продемонстрировала медленный практически на одних только локтях, поворот на правый бок, после чего слегка задрала пижамную рубашку. – Вот. Гематома пожелтела и почти не болит.
- Однако дышите вы, прелесть моя, еще весьма поверхностно…
- Да, и кашлять невозможно, - согласилась та.
- Кашлять-то зачем?
- Простудилась, видимо, пока на земле лежала до приезда скорой…
Из катавшихся на «Трех толстяках» Ольга пострадала больше других. Врезавшийся в яхту скутер, образовал пробоину. Жорик и капитан Отводов спрыгнули в воду самостоятельно и бросились на подмогу к Ольге, когда та, вместе с передней частью яхты уже начала уходить под воду.
О том, чтобы ловить лихого наездника – не было и речи. Мужик в очках и бандане, упав со своего мотоцикла, лишь на несколько секунд погрузился с головой в амфиболитовую гладь, вынырнул уже совершенно в ином месте и размашистыми гребками попилил в сторону берега. Профессиональный «ход» угадывался невооруженным глазом. Догонять было бесполезно.

Саша Вуд никогда не занимался плаванием. Татуировка паука была у него на плече, черный перстень, как мы уже знаем, - тоже его вещица. Но, чтобы задержать Вуда как подозреваемого по делу «фанатика», двух последних фактов было не достаточно. Да и оставленный водный мотоцикл оказался угнанным, зарегистрированным на совершенно иного человека.
Тем не менее имидж бывшего популярного ведущего окончательно подпортился. Появилась даже пара публикаций в прессе. Мол, «уволенный за пьянку шоу-мен мстит коллегам из прошлой жизни».

Капитан милиции и его друг, капитан, увы, затонувшего судна вытащили практически бесчувственную Ольгу на берег, уложили ее на песок и, осмотрев, перетянули грудную клетку большим махровым полотенцем.
На Отводове позже были обнаружены ссадины и ушибы, у Жорика, при рентгене, трещина в берцовой кости правой ноги, небольшая. Все они обошлись несколькими днями больничного листа. А вот госпожа Лобенко пребывала на диетических лазаретных харчах уже вторую неделю.

Х Х Х Х Х
«20 июля, 2000-го года.
Может быть, зря я не рассказала матери, что почти две недели провела в больнице? Желала поберечь ее нервы… А она-то, оказывается, мне также не обо всем доложила.
Около месяца назад в родительской квартире в Нижнем Тагиле раздался странный звонок. Голос был юный, даже явно детский. Паренек представился нью-скаутом. Мама, довольно просвещенный человек, все ж не поняла кто он такой. В газетах-то про скаутов читала, но вот чтобы таковые объявились в ее родимом городе…
Этот потомок пионеров сообщил, что в их школе, точнее, как теперь принято по-новомодному называть, «лицее» создается музейчик старины, и что они обзванивают коренных жителей Нижнего Тагила с одним и тем же вопросом, не завалялось ли у них где в чулане, на антресолях, или чердаке, самовара, прялки, или чугунного на углях утюга.
Мама, добрая душа, тут же вспомнила про наш полузаброшенный деревенский домик. И согласилась отвезти туда лицеиста-энтузиаста. Пусть сам отберет, что ему нужно. Все равно все ржавеет да гниет за ненадобностью.
Пионер утащил лоскутное покрывало, подсвечник и проржавевший ухват.
Но мне данный звонок и визит показались весьма подозрительными. Капитан тоже считает, надо бы самой наведаться в Нижний Тагил, и разнюхать обстановочку. Что там за «тимуровцы-следопыты» орудуют..? Правда, Ираклий после этих слов как-то быстро погрустнел… Сказал, что голова побаливает, да и проблемы там какие-то у него, сложности… (Ревнует!!!)

В итоге ситуация складывается следующим образом: из больницы меня уже выписали, но на работу я пока не вышла. Использую-ка неожиданно высвобожденное время для поездки, разведаю обстановочку на местности…»

Х Х Х Х Х
У Александра Вуда только-только начала налаживаться личная жизнь. О том, чтобы сойтись с первой женой, не было и речи. Слишком много обид затаили друг на друга. Точнее, она на него.
Зато он познакомился со скромной и молоденькой дамочкой. Звали ее Юлей. Познакомился случайно. И, что самое приятное, она не поняла, что он и есть тот самый известный ведущий…
И то верно, кто ж узнает в скромняге с потухшим взором сияющего шоу-мена в цилиндре и костюме с люриксом. Верочка действительно наносила ему слишком сильный грим.
И он не стал хвастаться. Сказал, что временно не работает, что раньше работал на телевидении. А теперь в творческом поиске. Она, чтобы не смущать, не спросила, кем. Чувствовала, хочет человек интригу сохранить, так пусть сохраняет.
Пить он перестал совсем. До Юли было трудно. Приходилось себя сдерживать. А, только девушка замаячила на горизонте, как-то само собой получилось: с вечера пить не нужно было, ему с ней и так хорошо. А с утра – тем паче, на опохмел-то не тянуло.
Короче, жизнь налаживалась. И он даже решился отметить свой сорок пятый день рождения. Как принято говорить, с помпой.
- С насосом, что ли? – съязвила Юля. – Кого надувать-то будем?
- Никого, – Ответил Сашка.- Сына с дочкой позову днем, а вечером соберу всех прежних коллег с канала, включая руководство, с кем работал, ну и кто, разумеется, не побрезгует прийти. Квартира большая, поместимся.
Пришли Ольга (из своего криминального любопытства), Верочка (хотя и не хотела), Гридасов, и пара редакторов отжившего «Волшебного ларца». Вечер был в разгаре. Вуд предвкушал счастливую развязку интриги (должен же был кто-то, в тосте, или застольной беседе, упомянуть его прежнюю должность, популярность и любовь зрителей, - предполагалось, что это станет главным сюрпризом для Юлечки)…
Но сюрприз приключился совершенно иной. Ольга пришла на это торжество с конкретной целью. Разнюхать обстановку. Прикинуть, как и за что можно было бы зацепиться, чтобы доказать (или, наоборот, опровергнуть, причастность Вуда к совершенным преступлениям)… Когда все были в большой комнате и щебетали вокруг Юлечки. Все ж интересно было посмотреть на новую пассию мэтра. Лобенко пробралась в кабинет, выдвинула верхний ящик его письменного стола и обомлела. Там лежала потрепанная тетрадочка в прозрачной полиэтиленовой обложке, а сверху на ней вишневая кожаная записная книжка  с тиснением: кадуцей, перевитый двумя змеями. Ольга тут же связалась по мобильнику с Отводовым.
Капитан и «маски-шоу» не заставили себя ждать. Записная книжка оказалась «той самой» со списком и адресами совершенных преступлений, тетрадочка – дневником Евдокии Алексеевны, бабушки Чижовой, а в качестве закладки – в ней покоился старинный медный крест Николая Городца.
Вот такой вот реприманд вместо веселья…

Вуда увели под конвоем, Юлечка рыдала, Ольга ее успокаивала и поглядывала на часы. Рано утром ей нужно было выезжать в Нижний Тагил. Домой подвез, как всегда, Гридасов. Он же проводил на вокзал. Благородная личность…

Продолжение.

В доме предков. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, май 1765-го года.
Андрей взял домой приготовленный к одобрению в Сенате и типографскому тиснению подлинник «Наставлений о разведении земляных яблок, потэтэс именуемых, и о сбережении их зимою.» В высшем распорядительном месте только за последние два года вопрос о размножении нового овоща рассматривали двадцать два раза. Составитель документа, тезка и соратник по Вольному Экономическому обществу Андрей Болотов, опасался, как бы и ныне не отклонили. Анклебер обещал, что посмотрит и, коль найдет нужным, поправит сей документ. Заодно, будет чем унять егозливость, с которой предстоит ожидать дорогих сердцу гостей.

[Читать дальше...]С самого ранья садовник отправил посыльного в лавку кондитера, за пирожными. Помимо виданных у государыни, под шоколадным бешамелем, тот принес еще фаршипаны, зефиры и сочни. А прислуга испекла слоеные пироги, наварила клюквенного киселя. Однако Татьяна с Прохором приходить не торопились.
 Андрей велел смуглянке-Глафире раздувать самовар каждые три часа. Сам засел за бумаги. В «Наставлениях» имелось 16 разделов. Он подробно просматривал все поочередно. Болотов довольно полно изложил  в них сведения о сортах, подготовке почвы, густоте и сроках посадки, прополке и окучивании, уборке, хранении, приготовлении блюд… Среди прочего, он писал, что из потэтэс можно производить хлеб, каши, клецки, крахмал, пудру…
Садовник мог дополнить разве одно, что сей овощ пригоден не токмо для людского потребления, но и к корму всякой домашней животины, ежели, конечно, оного произрастить достаточное количество.
С «Наставлений» предлагалось сделать десять тысяч оттисков и раздать народу. Из расчета 100 штук на каждую губернию, при том, на провинцию должно идти в два раза боле оттисков, нежели на город.

Первые «земляные яблоки» привез в Россию еще Петр-батюшка. Но многие не знали, как с ними правильно обходиться. Пытались употреблять в пищу ягоды, оставшиеся после цветов, - отвратный вкус. Клубни же зачастую выкапывали слишком рано, запекали, и потом с них нудило. Малосъедобное, по суждению большинства, растение нарекли «чертовым яблоком» и к столу подавали крайне редко.
Способ принудительно заставлять крестьян сажать эти самые потэтэс и подробно излагать правила приготовления сего блюда ужо оправдал себя в Европах. При том французы изловчились и действовали хитростью. Клубни были разосланы лишь знатным вельможам, строго-настрого запрещалось выдавать их крестьянам. К посланию же тайно добавлено: «А коли какой мужик ненароком сопрет чуток плодов, так сделайте вид, что не заметили».
Некоторые наши солдаты во время недавней войны отпробовали «чертово яблоко» в походах через Пруссию и Речь Посполиту, - овощ пришелся по нраву. Так что сторонников нововведения в России-матушке было предостаточно, включая саму императрицу.
Ее Величество зрела в потэтэс великую пользу для государства: «Сей плод хлебу подмога и избавитель русского люда от голодного мора!»
В Москву должны были быть выписаны из Пруссии 57 бочонков с «земляными яблоками». Их раздача станет первым крупным делом вновь образованного Вольного экономического общества.
Покудова ж, из личных своих запасов, садовник выдал девять клубней князю Трубецкому, шестнадцать – графу Апраксину и сорок – генералу Ганнибалу. Оставалось ждать результатов.
«Глядишь, пройдут год-два и потэтэс станет привычным на русском столе, и уж невозможно будет за несколько штук выменять диковенную игрушку – деревянный «Ноев ковчег»… - опять вспомнил он о Татьяне и Прохоре.

Вечерело. Глафира в четвертый раз закончила раздувать самовар. Явилась с улицы с ним в руках, заворчала:
- Ну сколько можно! Кого ж такого важного в гости-то ждем? – лицо ее было красное от жара и от усердия, щеки перепачканы сажей.
- Да! Какая теперь разница, кого ждали! Не будет уж никого! Уноси, Глафира, самовар. Да дайка мне водки с соленым огурцом.
Но женщина и не подумала выполнять просьбу хозяина, перекинула чрез плечо длинную косу:
- А пирожные куда девать?
- Съешь сама, да раздай ребятишкам на улице.
Довольная Глафира утерлась пышным белым рукавом. Тут же подцепила сладкий кругляшек и отправила в рот.
- Водки-то принеси!
- Ага! – опомнилась девка и метнулась из комнаты. – Я мигом.
Нет, Андрей не желал напиться. Наверное, он так до конца и не стал русским, потому что не умел свои печали топить в спирте. Он их только слегка заливал, одной рюмашечкой. Дабы мерзкая и резко пахнущая жидкость перебила привкус горечи, подкативший к горлу.
Анклебер оброкинул рюмку, растянулся перед камином, прямо на полу, на мохнатой медвежьей шкуре. Положил руки под голову, обнаружил на потолке, в углу, паутину. Закрыл глаза. Потеплело, и внутри, от водки, и снаружи, от каминного жара.
«Завтра же пойду к ней в дом. С Осипом переговорю. Сознаюсь в былых чувствах к его жене, повинюсь. И дам обет боле Татьяне не докучать. Взамен заручусь согласием на свидания с сыном, на воспитание его. Бывший конюх сам не без греха. Неужто не поймет? Он содержать семью теперь уж не в силах. Правда, мерзавец, должно быть, как всегда пьян и беспамятен… Ну, да ничего! Ушат холодной воды вылью на голову и дождусь, покудова протрезвеет. Все одно не проймет – заявлюсь к Прохору на поварню. Кто посмеет меня остановить? Не безногий же Осип! Мужик я в конце-концов, али кто! У меня тоже свои нравственные основанья имеются!»

Но трезвить Осипа не пришлось, переговоры  с ним вести – тоже. На следующий день, его разбудил управляющий Мануэль.
- Барин там Вас спрашивают. Говорят, по срочному делу.
 На пороге стояла Татьяна, заплаканная, в черном платке и черном платье. Бросилась садовнику на шею:
- Андрейка, помоги! Осип вчерась преставился! Удар его хватил, горемычного!

Х Х Х Х Х
Похороны были скромными. Татьяна, Прохор, дворник из Ораниенбаума Федор, да Андрей Анклебер. Скорбное вроде событие, а так благостно на душе: солнышко пригревает, птички на кладбище поют. И над самой могилкою – распустившийся куст сирени.
Поминки были в наскоро прибранном Татьяной доме. Анклебер хотел было прислать в помощники, стряпать, Глафиру. Но Татьяна отказалась: «Никаких особых разносолов не надобно, а поминальное блюдо я и сама изготовлю. Осип, Царство ему небесное, был умерен почти во всем, ни к чему и нам спектакли разыгрывать».
То, в чем Осип не был умерен, понимали без слов. Но на поминках об этом не говорили. Только Федор нарушил негласный запрет. Опрокинул стопку, закусил сложенным вчетверо клином промасленного блина, прировнял бороду и произнес:
- Покойный ее, горькую, любил. Отмучился, страдалец! Пущай и на том свете ему кто-нибудь чарку нальет!
Все согласно кивнули. Отчего ж не кивнуть. «Главное, я на это зреть уж не буду!» - подумала Татьяна.

Татьяна носила траур по мужу, как и положено, полгода. Но уже через месяц после похорон привела Прохора в дом Анклебера на Садовой и сказала мальчугану:
- Теперь Андрей будет тебе заместо тяти. Ежели пожелаешь, можешь переехать к нему жить. Отсюда тебе и до дворцовой поварни проще добираться.
- А ты, мам?
- Я тоже к вам переберусь. Но не сейчас, апосля.

Садовник был счастлив. Татьяна сдержала слово, ровно через полгода после смерти мужа переехала к нему. Точнее, уже не к нему одному, а к нему с Прохором. Правда, по-барски жить так и не научилась. В доме носила полонез из индийского ситца, фартук и муслиновый чепец. Время проводила в основном с Глафирой, на кухне… От пирожков да оладий потолстела еще больше. Но кожа ее разгладилась, с лица спал оттенок мученичества и обреченности. Словом, посвежела баба, да похорошела.

Х Х Х Х Х
Деревня под Нижним Тагилом, июль 2000-го года.
В заброшенном деревенском доме Ольгиных предков, том самом, в котором когда-то обитала ее родная бабушка, спасшая жизнь матери Марии Алексеевны Чижовой, уже давным-давно царило запустенье. Когда-то эта избушка служила фамильной дачей, потом фамильным хранилищем всяческого барахла. Теперь же являлась попросту семейной заброшенной свалкой.
Ольга около часа продвигалась через большую комнату с печкой. Вот на диване ее любимая кукла Машка, - платиновая блондинка с голубым бантом. Вот пожелтевшие и покоробившиеся от влаги школьные учебники. «Русский язык», 5-ый класс…
«Спишите предложения, вставляя пропущенные окончания:
Летн… ночью под крепк… дубом под звуки грустн… мелодии они, счастлив…, танцевали.»
Боже, как хорошо! Проставленные карандашом буквы изничтожило время, остались лишь неглубокие, врезавшиеся в бумагу линии. В тусклой горнице (окна наполовину заколочены, наполовину запылены) эти следы не разгялдеть… Наверное, в современных учебниках таких ровных и спокойных фраз уже не найдешь.
Школьное платье. В чехле. Брошено на рапановое кресло-качалку. Девушка стянула футболку и джинсы. Нырнула в платье. Пахнет пылью и, почему-то коржиками. Теми, что продавались в школьном буфете. Они всегда осыпались на платье, неужели до сих пор сохранился аромат, или это ей только кажется?
Платье оказалось даже несколько свободным. Только талия завышена. Когда она его носила? Классе в девятом? На выпуск, помнится, им уже разрешили одеваться кто во что горазд… Стало быть, подросла с тех пор…

Она, наконец, добралась и до чердака. Именно здесь большую часть времени провел скаут. Девушка уже навела справки. Никакого музейчика старины в названном им лицее не открывается. Так что, скорее всего, действительно происки фанатика-меркурианца.
Много пыли – хорошо. Видны свежие следы. Странно, на видном месте лежат уникальные вещи: старый-старый фотоаппарат с носиком-гармошкой, прялка, ажурная кованая роза. Он к ним даже не притронулся. Зато старый письменный стол весь в пятнах от пальцев. Ну-ка, ну-ка, кажется, он и в ящики залезал…
В ящиках, как и во всем доме, царил хаос. Обломанные карандаши. Один, самый толстый, - химический. По-сухому пишет как обычный «простой». (Почему их называли «простыми»?) А если послюнявить – ярко-синим, как чернильная ручка. Чернильные ручки здесь тоже были, толстые, словно сердито надутые. Затесалось даже обычное перо, - острый стальной наконечник на красной палочке… Письма, охровые листочки с паутиной серо-голубых клеточек. Некоторые в конвертах, практически на всех - картинка справа: Красная площадь, Юрий Гагарин, забавный зайчонок и надпись: «С Новым годом!» А вот один не наш, в смысле, заграничный, до сих пор с благородным голубым отливом, совершенно не пожелтел. Обратный адрес на обороте, - иероглифы и латинское «China». Неужто из Китая? Не может быть?
Ольга взяла заграничный конверт. Развернула и… обнаружила внутри абсолютно новехонький листок с абсолютно русским текстом:
«Если Вы читаете это письмо, значит, не так уж и глупы. Думаю, Вы – Ольга, а не ее доверчивая мамаша. Что ж, передайте своему дружку следователю, что я все равно иду впереди вас. Вы у меня на хвосте, но скоро и хвост вырвется из ваших рук, зверек убежит ай-ай-ай, с Вашим, Ольга, перстнем! И, очень может быть, изумрудом, который также мог бы быть Вашим.
Ладно-ладно! Все ж я считаю себя интеллектуалом. Мне не интересно, когда противник безоружен. Так уж и быть, сделаю Вам подарочек. Надеюсь, Вы окажетесь более любопытной, нежели госпожа Чижова. Вы ведь любите читать, не так ли?
Фанатик (кажется, так вы меня называете?)»

Х Х Х Х Х
Не обязательно быть такой умной, как Ольга Лобенко, чтобы понять, речь в подброшенном фанатиком письме шла о дневнике Евдокии Алексеевны.
Графологическая экспертиза показала, что почерк письма и почерк Александра Вуда не совпадают. Но это ничего не меняло. Фанатик мог попросить начертать текст кого угодно, того же горе-пионера…
Все, включая Светлану Артемьевну, капитана Отводова и саму Ольгу чувствовали, что-то в расследовании пошло не так. Безусловно, улики крутились возле Саши Вуда, но уж больно как-то явно.

Пока Лобенко продолжала перебирать вещи на чердаке своей фамильной избушки, да изъясняться с Соловьевым… (Да-да! А вы что ж думали? Что он так просто упустит возможность пообщаться с зазнобой? Конечно, приставал, конечно, навязывался и проходу не давал, и в деревню вместе ехать хотел… Но Ольга твердо отрезала: «Нет! Мне нужно побыть там одной. Поразмышлять, понаблюдать… Ты мне будешь мешать!» Вот такой решительной она оказалась. Однако от долгих вечерних прогулок по знакомым с детства улицам, да от альковного щебетания в ушко это ее не уберегло.
Еще во время своего приезда в Москву с Танькой Смирновой Витька почувствовал, что-то в их отношениях пошло не так. То ли просто к нему охладела бывшая одноклассница, то ли слишком рьяные соперники на пути встали. Ольга все объясняла свалившимися на ее блондинистую голову делами, по работе, по расследованию… Но у мужиков на соперников чутье, как у собак, - не проведешь.

Так вот, пока у Ольги Лобенко продолжались разборки с ее первой любовью, группа «красных следопытов» была приглашена на экстренный сбор. Благо квартира у Чижовых просторная.
Собственно, из гостей были только Отводов, Свистунов, да Светлана Артемьевна. Городец в доме новоявленных родственничков гостем уже давно не считался, а Валентин Николаевич подъехать не смог. Обещал лишь, в случае необходимости, быть доступным по мобильному телефону.

Мария Алексеевна, как и ее покойная матушка, восседала в массивном кресле, укрывшись пледом, на коленках разложила ту самую тетрадочку в полиэтиленовой обертке, изъятую в кабинете у Вуда.
Читать решили не все подряд, а лишь те места, которые были как-то связаны с Китаем. Вот совпадение! Именно они оказались связанными с Ольгиной бабушкой. Светлана Артемьевна старалась слушать особенно внимательно, не только потому, что это могло пригодиться для дела, но и, чтобы потом передать интересные сведения своей молодой подруге.

Олина бабушка, Клара Васильевна Потапова, хотя и работала в обычной детской поликлинике, но на лечение к ней приезжали со всей области. Даже из самого Свердловска, за полторы сотни километров. Да что там из Свердловска! Была у нее одна любимица – китаянка.
Своих детей Клара Васильевна тогда еще не завела. Да и замуж выйти не успела. Только-только закончила медицинский. По имени-отчеству величали исключительно из уважения, а не по возрасту. Двадцать пять лет, - какие там годы!
Откуда, спросите, у недавней вузовки, не прошедшей даже школы собственного материнства, столько навыков по педиатрии?
Дело в том, что прапрабабка Ольги Лобенко слыла на деревне великой знахаркой. Травки всякие собирала, настойки делала, роды принимала. И был у лечухи «нюх» на болезнь. Она и сама не могла объяснить, что именно настораживало ее в начинавшем недомогать человеке. Всякий раз по-разному. То цвет кожи, то прыщик на лице, то даже просто усталый взгляд… И на каждый симптом она свое снадобье находила.
В наше время ее прозвали бы народной целительницей, но в ленинско-сталинские годы всех, кто не укладывался в рамки общепринятых стандартов, причесывали под одну гребенку – враг народа. И сажали. Прапрабабка-знахарка, дабы за решетку не угодить, «легализовала» свою деятельность: переехала из деревни в город, устроилась санитаркой в детскую больницу. На пенсию вышла поздно. И фактически до последних своих дней таскала с собой на работу внучку. Наблюдательная Клара интуитивно переняла практически все бабушкины умелости. Позже, в институте, многим из них нашла вполне научное обоснование.
Так что, не смотря на свой возраст, выпускница медицинского института Клара Васильевна Потапова слыла весьма поднаторелым доктором, многие отзывались о ней с большим почтением.

В дневнике под рассказ про пациентку-китаянку было отведено почти три страницы. Супругам Чижовым эта история раньше примечательной не показалась: подумаешь, заболевшая иностранка! Они о китаянке ни разу во время следствия и не вспомнили. А вот автор дневника и бабушка Ольги Лобенко, судя по всему, придавали знакомству с девочкой особое значение.

Голос Марии Алексеевны зычный, но ровный. Сразу видно, в юные годы наверняка митинговала. Слышно было всем.

«В Москве иностранцев много. Я как-то была в столице. Видела негра. Шел себе по улице, будто здесь родился, никто на него внимания не обращал. Для нашего же городка и желтолицая Сон – большая диковина.»
Сон, на тот момент, когда ее впервые увидела Клара Васильевна, исполнилось пять лет. Была она дочерью репрессированного китайца Ван Ю Мина и русской женщины по имени Тася.
У девочки случился сильный жар, ее трясло и беспрестанно тошнило. Куда идти, ежели даже карточки в детской поликлинике не заведено, жена репрессированного жила в городе нелегально.
Один немолодой доктор посмотрел девочку и поставил диагноз: «нетипичная головная боль». Сказал:
- Гуляйте больше…
А Сон от солнечного света только хуже становилось…
Тогда-то Тасе и порекомендовали Клару Васильевну. «Даром, что молодая, толкова, никому не отказывает и денег не берет.»
Клара Васильевна едва взглянула на зелено-желтое личико девчушки тут же засобирала ее в больницу.
- У дочери вашей менингит, - говорит. – И положение очень серьезное.
В приемном покое проваландались не меньше часа, дежурный врач усомнился в диагнозе. Молоденькая докторша уже практически орала:
- Да ей сыворотку нужно вводить и срочно! Давайте под мою личную ответственность, сама, ежели что, за решетку сяду!
Но сыворотка не помогла. И тогда Клара Васильевна предприняла некий кунштюк, она заставила девочку выпить и не лекарство вовсе, а… краситель, именуемый красным стрептоцидом. Видишь ли, слышала от знакомых из химического столичного НИИ, что препарат со схожей формулой в Германии используют как средство от многих хворей. Что ж, видно, не наврали гниющие капиталисты, и впрямь золотую жилу нарыли. Поправилась-таки Сонюшка…
Ну, и, как водится у добрых докторов, сдружилась она и со своей бывшей пациенткой, и с ее мамашей, а заодно и с Евдокией Алексеевной да Светланой их познакомила.

Продолжение.