December 4th, 2011

Потоп. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, сентябрь 1777 года.

Страшная буря обломала крылья у ангела на шпиле Петропавловской крепости.  Он выглядел убого, а потом и вовсе рухнул наземь. Конечно, рухнул. Без крыльев ведь ангелы не могут держаться на высоте.
Год с тремя семерками принес Российской столице ужасное бедствие. Вся Садовая была завалена ветками от деревьев. Пара лип свалилась прямо на дорогу. Самый центр ветроворота прошел не здесь, рядом, но лучше бы он разрушил дом садовника, а не его детище, не тот островок, который он создавал всю свою сознательную жизнь. Был практически уничтожен Летний сад. Повалены вековые деревья, разрушены фонтаны и статуи, клумбы  будто бы кто-то перепахал.
[Читать дальше...]Хорошо, что к сему дню картуфель успел разойтись по России-матушке, те экспериментальные грядки, что были у Анклебера в саду, - истреблены. Снесло крышу у оранжереи. А прямо в комнатушку Андрея, разбив стекло, ввалилась сломанная рябина, его любимая. Капельками крови, начавшие набирать свою красноту, ягоды раскатились по деревянному настилу.
 Два дня лил дождь, и полыхали молнии. Нева вышла из берегов и затопила все вокруг. Сухие участки оставались лишь в Литейной, да Выборгской частях города.
По Невской перспективе народ плыл в шлюпках, вылавливая длинными палками «сбежавшие» со дворов да лавок корзины, стулья, сундуки и шкатулки… Многие крупные суда повыбрасывало на берег. А один небольшой купеческий корабль умудрился переместиться чрез каменную набережную, миновать Зимний дворец и теперь, похожий на повергнутое морское чудище, лежал на боку, прямо-таки на площади. Из трюма, словно из вспоротого брюха, вывалились внутренности.
Да что там корабли, небогатые деревянные домики плыли подобно судам. Один мастеровой, не имея возможности, покинуть свою хибару, пропутешествовал в ней с одного берега реки на другой, слава Богу не затонул. Чего не скажешь о тысяче менее везучих петербуржцев… Кто-то шел по набережной и был смыт волной, кто-то захлебнулся в собственном погребе, спасая добро…
В девять часов утра 10 сентября 1777 года взбушевавшиеся волны достигли своей максимальной отметки. Ординар был превышен на 10 футов и 7 дюймов . После чего ветер, наконец, стал стихать. Вода спала совсем быстро, уже к двенадцати. Город представил собой ужасное зрелище. В грязной жиже, сбитыми в кучи, валялись трупы, поломанные предметы, поваленные ветки, тряпье, остатки припасов…

Накануне императрица вернулась в Петербург из Царского села. И угодила в самый центр бури. За происходящим она наблюдала прямо из окон Зимнего дворца. Ночью Ее Величеству доложили, что вода подобралась к самым дверям ее спальни. И Екатерина Алексеевна тут же приказала снять постовых с первого этажа, дабы спасти им жизнь.
Когда на следующий день стало известно о многочисленных жертвах, государыня вызвала к себе генерал-полицейместера Чичерина, поклонилась тому в пояс:
- Спасибо тебе, Николай Иванович, по милости твоей погибло несколько тысяч моих подданных.
Чичерин не знал, что делать. Мелкие глазки захлопали в круглых очечках. Как быть, коли сама императрица тебе кланяется?! Уж лучше бы ругалась, да серчала! Разволновался.
- Так то ж не моя вина, то ж буря!
- И что первый раз в нашем городе буря? Давным-давно надобно было изобрести знаки да символы, по которым народ уразумел бы приближающуюся угрозу.
Едва покинул дворец Чичерин, как с ним приключился удар, не успел от него оправиться – угодил в отставку.
Новый полицейместер первым делом занялся изданием "Правил для жителей — что делать в минуту опасности?" Придумали предупреждать о буре или какой другой неприятности пальбой из крепости и сигнальным флагом, а в темноте – еще и «пляшущими» фонарями. При том, чем выше поднимется вода, тем чаще положено было стрелять. Так при ординаре в 6 футов пальба должна раздаваться каждые четверть часа. И при ней горожанам следует покинуть подвалы и нижние этажи домов, - перебраться куда повыше.

Х Х Х Х Х
Тверская губерния, сентябрь 1777-го года.
В то время, как в Летнем саду в Петербурге бушевал ветроворот, а волны Невы заливали булыжные мостовые города, в своем поместье в Тверской губернии умирала старая баронесса Оксендорф.

Она лежала в наглухо зашторенной спальне, на кровати, под багровым бархатным балдахином. Из белых облаков подушек, перин и одеяла выглядывала маленькая головка. Сморщенная серо-голубая кожица обволакивала череп. Кружевной чепец прикрывал позорище ее последних лет жизни – почти лысую макушку. И, словно насмехаясь над этой ее бедой, напротив, с портрета, смотрела рыжеволосая красавица с зелеными глазами. Непокорные локоны спадали на покатые плечи. Розовый     цветок пытался унять выбившуюся прядь у виска.
Баронессе портрет был понраву.  Художник сделал его сразу после ее прибытия в Россию, более полувека назад. Ей было тогда тридцать пять. Но мастер прибавил лести, на его работе Оксендорф смотрелась молоденькой розовощекой девушкой. Долгое время это изображение размещалось над парадной лестницей в Петербургском особняке. Женщина седела и старела. А портрет оставался все таким же молодым. Все чаще она предпочитала картину зеркалу. Она могла часами стоять и смотреть на себя прежнюю.
В пятьдесят пять от ее былой огненности не осталось и следа. В шестьдесят испортилась осанка. Как любила шутить баронесса, теперь она снова росла, только не вверх, а вниз. Стоять напротив картины подолгу становилось трудно. И она приказала перевесить портрет в залу, а напротив поставить кресло.
В семьдесят пять она стала хуже слышать. В восемьдесят на одно ухо оглохла совсем, глаза слезились, а волосы поредели вдвое против прежнего…
Теперь, в девяносто, баронесса уж почти ничего не видела, из поместья не выезжала, а в последние недели и из спальни не выходила… Портрет, перевезенный сюда, поместили напротив кровати…
Оксендорф всегда слыла здравомыслящей женщиной, она прекрасно осознавала, что это пришел ее конец. Потому вслед за перевешенным портретом отдала приказание послать гонца в Москву, где ныне пребывал граф Шварин, и привезти Илью Осиповича к ней незамедлительно.

- Прибыл граф Шварин! Проводить в комнату для гостей? – доложил камердинер, вытянувшись по струнке. У баронессы в доме всегда соблюдался строжайший порядок. Прислуга была вышколена.
- Нет, пусть войдет ко мне. Немедля! – просипела Оксендорф.
Тут же появился Шварин. В последние месяцы граф проживал где-то за границей. Вернулся буквально пару недель назад. Гонения масонов оставляли мало шансов для деятельности меркурианцев в Москве, а в Петербург дорога ему была давно заказана. Не то, чтобы совсем запрещена, но каждый раз, когда он приближался к российской столице, ему казалось, что в воздухе начинают проскакивать искры личной неприязни Екатерины Алексеевны к нему. Тело его немело, начинало колоть то в подреберье, то в коленку, а кожа чесалась, будто по ней ползали букашки. Илья Осипович старался избегать подобных парестезий.

Одет он был, как всегда, с форсом. На сером атласном камзоле, как фон, лазоревые незабудки. Пуговицы – ромашки. Сверху - новомодный аглицкий кафтан темно-зеленого, почти черного цвета. Обшлага, воротник и линия вдоль борта расшиты шелковыми цветами. Да не просто цветочным узором. Лепестки да листики будто настоящие, аж тычки выделяются. Даже сзади, на фалдах, - тоже подобный натюрморт.
- Такой красотищей-то, поди, и садиться жалко, - Баронесса до последней своей минуты старалась не терять присутствие духа и чувство юмора.
- Ничего-ничего! Доброе сукно все стерпит, - Граф взял стул за спинку и подвинул ближе к кровати больной. Уселся. Дежурная улыбка не помогла скрыть жалости, проступившей на лице.
- Помираю я, - посиневшие губы почти не шевельнулись. – Ты привез свиток?
- Конечно, – баронесса только тут заметила, что через грудь графа, от левого плеча к правому бедру тянулась бечевка, на ней, с боку, висел кожаный цилиндр. Шварин подвинул цилиндр ближе к собеседнице и откинул крышку. Внутри лежала свернутая в трубочку желтая бумага. Оксендорф одобрительно прикрыла глаза.
- Пришло время назвать тебе имя моего преемника, - звуки были какие-то бесплотные, складывающиеся из хрипов и шипения. - Как только я испущу дух, ты должен будешь вписать его. Граф молча кивнул.
- Я помню, - Шварин склонился над баронессой, чтобы она лучше расслышала.
- Это будет Борис Черняков.
- Кто таков, что-то я не разумею…
- Не разумею, балда стоеросовая!
- Уж не сродственник ли Захара и Ивана Чернышевых, оным покровительствовала Екатерина?
- Нет, не сродственник! Я же сказала не Чернышев, а Черняков, – баронесса попыталась хихикнуть, но вместо того глухо закашлялась. Когда кашель унялся, - продолжила. – Твое прозванье какое?
- Илья.
- А фамилия?
- Шварин.
- А от рождения какова фамилия была? – она волновалась, тяжело дышала.
- Шварц… - до Ильи Осиповича начал доходить глубинный смысл вопросов баронессы. Ее следующую реплику он уже предполагал.
- Что будет значить Шварц на русском?
- Черняков, то есть, черный, - граф вспотел, вытер выступающими из-под  рукавов кружевами лоб. – Ох, елки точеные! Мой, что ли сродственник?
- Твой сын!
Илья Осипович отшатнулся. Трость с рукояткой в виде головы орла гулко стукнулась о паркет. Какой еще сын? Нет у него никакого сына! У него-то и жены никогда не было! Вот у баронессы был в свое время муж, но умер рано, еще в Пруссии, детей они так и не нажили. Он странно посмотрел на собеседницу, с прищуром одного глаза, как на ребенка, или ненормальную. Бредит старуха!
- От кого у меня может быть сын?
- От меня. – У графа задергался правый глаз. – Знаю, знаю, скажешь, меж нами почти ничего и не было. Конечно, что у тебя могло быть с такой каргой?!
Каким очумелым ни был граф сию минуту, но сообразил, что агонизирующая баронесса напрашивается на комплимент:
- Ох, елки точеные! Вы же знаете, я всегда испытывал к вам нежнейшее чувство, но вы… бессердечная… довольствовались лишь нашими деловыми отношениями.
- Не только. Иначе откудова Бориске взяться…
- Так это…
- Да-да. Тогда, в двадцать первом. Вот на этом портрете я уже три месяца как тяжела.
- А потом вы уехали в Европу…
- Я сказала, что уехала в Европу. А сама – сюда, в губернию, рожать. Ты же знаешь, у меня здесь обрусевшая тетка жила.
Помутневшие и казавшиеся теперь уж не зелеными, а какими-то болотно-оливковыми, глаза старой дамы увлажнились.
- Он воспитывался под Псковом, в Печерском монастыре. Но ты не беспокойся, Борис, хотя и вырос набожным, наши знания тоже перенял. После взросления он поселился во Пскове. Я ему была представлена, как дальняя сродственница его покойной матушки. Купила ему дом и сама часто наведывалась туда, в гости. В беседах мы коротали долгие вечера.
- Вот, значит, что означал ваш аскетический образ жизни. А в столичных кругах шли пересуды, будто вы уединились с молодым возлюбленным.
- Это был не полюбовник. Это был наш сын.
- Борис спрашивал что-нибудь об отце?
- Конечно. В монастыре ему говорили, что оба его родителя умерли. Но потом, когда мальчик был уже подготовлен мною, когда я ему поведала историю нашей государыни, как пример служения долгу, когда растолковала, что некоторым людям выпадает судьба пренебрегать личными интересами и родственными связями ради общей идеи, ради цели, которой посвятили себя уже многие предшественники… Я попросту объяснила, что ты пока недоступен, что ты тоже очень жаждешь этой встречи, но не имеешь возможности превратить желания в явь.
- Но ведь это неправда! Я не был так уж недоступен! Почему, почему вы не сказали мне о Борисе раньше? – Шварин вскочил, замахал руками, казалось, если бы женщина не была бы столь больна и беспомощна, он набросился бы на нее с тумаками.
- И что бы ты сделал? Провозгласил бы его сыном? Предложил бы нам жить всем вместе? Сколько бы пересудов пошло, мы были бы окружены таким вниманием, что «избранникам» пришлось бы позабыть о своем предназначении на многие десятки лет.
Илья Осипович тяжело опустился обратно в кресло. Он выглядел удрученным, разбитым стариком, от щегольства, с которым он переступил порог всего несколько минут назад, не осталось и следа:
- Что ж теперь? Он знает, кто его мать?
- Баронесса отрицательно покачала головой:
- Ты сообщишь ему о моей смерти. И расскажешь, что я была его матерью. Часть своего имущества я завещала на тебя, часть – на него.
- Зачем мне? Мне уже тоже недолго жить осталось…
- Я разделила только для того, чтобы не привлекать излишнего внимания к одному из вас.
- Да, но теперь, когда мы начнем всюду появляться вместе…
- Подумают, что «дружба» с Борисом – всего лишь добрая память обо мне.
- Вы уверены, что Борис мне поверит?
Старуха заворочалась на постели, попыталась просунуть руку себе под голову, под подушку, но рука отказывалась слушаться.
- Помоги! Там должна лежать маленькая коробочка.
Шварин достал.
- Раскрой!
На белой атласной подушечке покоился медный крест. Довольно большой, украшен самоцветами. В центре – зеленый нефрит размером с ноготь большого пальца. Издали напоминает тот самый изумруд. Вот совпаденьице!
- Что это?
- Крест, не видишь, что ли? Его выковали в Печерском монастыре, там, с обратной стороны, соответствующая гравировка имеется. Уж не знаю, за какие такие заслуги Бориске его подарили, только он в свою очередь попросил меня передарить «своему батюшке». Сентиментальный у нас с вами сыночек вырос, Илья Осипович. Зато этот крест послужит теперь опознавательным знаком. Ежели вы его в день похорон на шею повесите, так и представляться не понадобится.
Граф оперся на трость, положил на руки подбородок:
- Грезить о безызвестном отце, и не ведать, что рядом с ним находится его родная мать. Бедный мальчик! Обретет, наконец, одного родителя и тут же потеряет другого!
Хотя ее скорая кончина и являлась фактом неоспоримым, все же было неприятно, что Илья Осипович говорит о нем как о свершившемся событии. Глазницы заполонила влага. Графиня отвернулась к стене, предательская слеза, обретя силу притяжения, покатилась к виску. Баронесса отвернулась еще боле, промокнув глаз о подушку. «Не до сантиментов, времени осталось совсем мало.»
- Мальчик, ты говоришь, мальчик?! Опомнись! Тебе было чуть за двадцать, когда ты воспылал ко мне неожиданной страстью. Прошло пятьдесят шесть лет! Это уже давным-давно зрелый мужчина.
Шварин опустил глаза.
- Он женат?
- Ничто не свидетельствует о здравомыслии более, нежели к месту задаваемые вопросы. Теперь, я вижу, ты вновь обрел реальное понимание вещей. Женат. У них двое сыновей, семнадцать и пятнадцать лет. И супруга знает о меркурианцах.
- Но, как можно, чужой человек!
- Она не чужой человек. К тому же, ты, должно быть, запамятовал, титул вызирщика меркурианцев достался тебе от моего мужа. До этого он несколько десятилетий не выходил за рамки одной семьи. Передавался от родителей к детям, невесткам и зятьям… У нас с Георгом не было детей, вот он и нашел тебя. По мизинцу… У Бориса с мизинцем, кстати, тоже все в порядке, такой же остренький и вытянутый. Хотя, ты же понимаешь, эта физическая черта нигде в документах не прописана, это так, для отвода глаз. Чтобы выбор для потомков не казался неправильным или случайным. Ты же сам прекрасно знаешь, традиции сообщества могут меняться. Незыблемы остаются лишь три вещи… Всюду следовать за камнем, в «год нерожденного ребенка» в деле должен остаться только один меркурианец…
- Знаю, знаю… И тесные отношения между избранными вплоть до этого самого года. Вы желаете, чтобы супруга Бориса стала моей преемницей?
Баронесса утвердительно моргнула.
- Иного кандидата ведь ты так и не отыскал.
- Но у нее-то мизинец, небось, короток…
- Не столь длинен, как у твоего сына, но и не короток. Повторяю: традиции могут меняться…
- Что мне теперь делать?
- Первым делом, послать во Псков за Борисом и семьей. Я желаю с ними всеми попрощаться. Но кто я такая, и кто ты – молчи до назначенного часа. А после оного не ленись – действуй. Наш Устав не запрещает изъять изумруд раньше крайнего года.
- Да, многие уж пытались, и жизнью поплатились!
- Жизнью поплатились, потому что олухи были. Ты ж не сам действуй, ты Савелия всюду подсылай.
- Он безвольный    .
- А ему воля и не нужна! Ты  его воля!
Баронесса была измождена долгим и трудным для нее диалогом. Сразу, как только Шварин покинул спальню, она безмятежно заснула.

Черняковы прибыли в поместье через неделю. Оксендорф умерла через день после их приезда, не дожив до своей 91-ой годовщины рождения меньше месяца.

Продолжение.
promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 92
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…

Слет "следопытов" на даче. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, август 2000-го года.
Фанатик вступил в активную переписку с Ольгой. Итак, вы уже знаете, что первое письмо девушка обнаружила в конверте с китайским адресом. Второе лежало на ее рабочем столе, когда она вернулась в Останкино.
Кто его принес – неизвестно. Лобенко отсутствовала почти месяц. Тучи людей входили в кабинет и выходили из него, он ведь отнюдь не был ее персональным.

[Читать дальше...]Она сразу заметила торчащий из-под груды папок да журналов белый уголок. Вытащила. Развернула.
«Итак, все дороги ведут в Китай. Ты уже поняла? Нужно искать бывшую девочку Сон. Я нарочно оставил тебе адрес. Ищи!
Почему я взял тебя в компаньоны…»
«Нет, вы слышали, он взял меня в компаньоны! Да как он смеет!!!» - взбеленилась Ольга, но читать продолжила.
«Милая девушка, не надо так нервничать…»
«Мерзавец! Еще и в голову мою умудряется заглядывать… »
Лобенко поправила очки на носу, зыркнула из-под них, - заметил ли кто, ее волнение, не заподозрил ли чего? Двое режиссеров обсуждали сюжет за столиком, новый, пришедший ей на смену администратор, отчаянно стучал по клавиатуре компьютера… «Нет, кажется, все обошлось». Продолжила читать:
«Тебе, должно быть, интересно знать, почему я вступил с тобой в переписку. Или сама догадалась?
Да, увы и ах! Самостоятельно справиться с поиском камня не в силах! Ты ведь тоже заинтересована найти изумруд… Ну, хотя бы для того, чтобы предъявить его своей компаньонке, для нее ведь смарагд – фамильная ценность. Да-да, не удивляйся, я все-все знаю.
Я даже знаю, как пусто и муторно у тебя сейчас на душе. Тебе скоро тридцать, а ощущение такое, будто выпускные классы средней школы. Нужно делать какой-то выбор, нужно постоянно сдавать какие-то экзамены, и так страшно совершить ошибку, ибо чем человек моложе, тем непоправимее она кажется…
Присоединяйся. Мой путь выбрали за меня мои предшественники. Каждый мой шаг предопределен. В моей душе нет ни метаний, ни сомнений… «Покой и воля», - вот что мной движет. Правда, у меня осталось не так много времени. Вот почему я предлагаю тебе сотрудничество.
Присоединяйся! И мы завоюем целый мир!
Твой Фанат»

Когда ушли первые горячность да яростность, девушка стала прикидывать, кто бы мог подбросить эту вторую записку. Как ни крути, а снова получалось, что Саша Вуд. В Останкино вхож, его появление в Ольгином кабинете не вызвало бы ни у кого удивления… Разумеется, он должен был сделать это до своего дня рождения и ареста… А, может быть, и после… Может быть, именно потому он и решил с девушкой сотрудничать, что теперь скован в действиях и самостоятельное расследование продолжать не может…
Да, как же она забыла?! Валентин Николаевич ведь говорил, что их двое, этих самых соглядатаев-Меркурианцев. Если предположить, что Саша Вуд – главный, вызирщик, то должен быть еще и споборник. Или наоборот.
И все-таки как-то очень уж нарочито улики облепили экс-ведущего…

- Оленька! Пойми же, наконец, мы не инструкции его выполняем, у нас просто выхода другого нет! – увещевала Светлана Артемьевна.
В просторной квартире Чижовых «красным следопытам» уже прискучило, и теперь они «обживали» загородный дом приветливых москвичей. И то верно, лето, жара, что ж в душном городе-то томиться?!
- В самом деле, - подтвердил капитан Отводов.- Ты же не собираешься, в случае обнаружения, отдавать ему изумруд? – Он колдовал возле мангала, готовил угли.
- Нет! – замотала головой Лобенко. И в такт этому движению пару раз качнула подвесной диванчик. Вместе с нею проехалась взад-вперед и наша мисс Марпл:
- Вот! А перстень, ну, в смысле, оправу с аквамарином, вернуть хочешь?
Девушка оторопело посмотрела на бабулю. Признаться, с некоторых пор, она уже перестала считать утерянный перстень своим. И даже время от времени благородно помышляла вернуть оный потомку повара двора Ея Величества… То бишь, великодушно преподнести своей великовозрастной подруге, ежели, конечно, перстень отыщут.
У Вуда в квартире его не было. Может, арендовал где ячейку в банке? Но не сознался. Он вообще все отрицал.
- Пока вина экс-ведущего не доказана, мы обязаны исходить из того, что «фанатик» может быть на свободе. Кроме того, у бандита, как предполагается, имелся, или имеется до сих пор, помощник, - Отводов размахивал глянцевым журналом с обнаженным Роном Джереми на обложке, пытался преобразовать чахлый голубоватый дымок в пламя.
Ольга перехватила журнал, а Мария Алексеевна услужливо предложила в качестве опахала свою шляпу. Джероми был абсолютно гол. Хотя, нет, не правда. На нем были цепочка, браслет и два перстня из дутого серебра. На титульном листе срамное место прикрывал черный квадрат. В середине издания квадрата не было. Ольга поочередно показала оба снимка присутствующим дамам и малоумно подхихикнула. Мария Алексеевна покраснела, Светлана Артемьевна возвела брови в дуги.
- Ох, выволокла бы я этого Рона из порноиндустрии за длинный хвост… - сказала старушка, и, только после, встретившись глазами с хозяйкой гостеприимного коттеджа, поправилась. – Я про волосы… про волосы.., - снова недобрый взгляд. – …на голове.
Ольга, наконец, совладала со своими эмоциями и тоже решила вставить слово в обсуждаемую тему:
- Насчет хвоста… Это он под Дали косит. Видите, и усики отрастил, конечно, не с такими загогулинами, как у Мастера, но все же… Впрочем, до Сальвадора пока не дотягивает, - и она перевернула журнал обложкой вверх, указала на квадрат. – Приходится прикрываться примитивным Малевичем…
Ольгину остроту оценил даже пребывавший все это время крайне серьезным капитан. То есть, он, конечно, сделал вид, что по-прежнему занимался шашлыком, но уж больно как-то нарочито поворачивался спиной к присутствующим.

Дом у Чижовых был добротный. Красного кирпича, двухэтажный, с мансардой. Круглое окошечко в самом верху, под крышей, - библиотека. Выдержана в стиле 19-го века. Покрытый зеленым сукном большой стол, на нем медный канделябр. Вдоль стен – стеллажи под самый потолок.
Там, в библиотеке, и собирались после обеда продолжить чтение бабушкиного дневника.

- Даже странно, что фанатик-меркурианец не наведался в этот коттедж, - за приготовлением шашлыка капитану Отводову думалось как-то слишком безусильно. – Ведь основные документы, книги, в том числе и оставшиеся от Евдокии Алексеевны, хранятся именно здесь. Я не ошибаюсь? – он посмотрел на Марию Алексеевну.
- Не ошибаетесь, Ираклий Всеволодович, не ошибаетесь…
- Вот! Получается, наш «друг по переписке» знал, что «специалистов по старой технике» нужно направлять в городскую квартиру. Кому вы говорили про бабушкин дневник, Мария Алексеевна?
Та аж подскочила:
- Да никому, я сама про него и думать забыла. Кому ж расскажу…
- И все же. Припомните…
- Ну, - она прошла по уложенной плоскими спилами камней тропке к крыльцу, потом резко обернулась. – Одноклассницы знали. Две. Лучшие подруги.., - помедлила, шевельнула покатыми плечами. – Так то еще в школьные годы.
 - И что, вы со школьной скамьи с ними не виделись?
- От чего ж, встречались. Но лет десять, как след затерялся… Хотя нет, постойте! В прошлом году, Ленку… Ленку Сыроежкину повстречала в театре. Случайно. Сидела на ряду позади меня. С каким-то мужичком… Бородатый, но аккуратненький.
- Кто бородатый и аккуратненький? – хозяин, Станислав Евсеевич, не по загородному одетый, в пиджаке и при галстуке, вернулся  с каких-то переговоров. – Кого на дуэль звать, - приобнял супружницу, поцеловал в бисквитную щечку.
- Да кому я нужна, - парировала та. – Это я про встречу с Ленкой Сыроежкиной, помнишь, около года назад, в театре…
- Ту Сыроежкину, что в телевизоре работает?
- Ну да, я ж тебе рассказывала, - и извинительным тоном добавила. – Он у меня по футболу, да боевикам спец. Новости предпочитает по радио в машине, ну и никак не может усвоить, что одна из моих бывших одноклассниц, более того, близких в прошлом подруг, теперь узнаваемое лицо, ведущая утренней программы на одном из периферийных каналов.
Отводов обмер:
- И что, получается, ее каждый мог бы найти через работу, особенно тот, кто, собственно, на телевидении и работает?
Светлана Артемьевна и Ольга, казалось бы, преспокойно нанизывали кусочки мяса на шампуры. Но отсутствие эмоций на лице еще не означало отсутствие внутренней реакции. Они прекрасно понимали, сколь важную ниточку в расследовании только что удалось вычленить капитану. Кажется, в деле о неистовом охотнике за стариной, фанатике-меркурианце, вот-вот распутается очень важная деталь…
- Мог бы найти? - Мария Алексеевна искренне недопонимала излишних вопросов Ираклия Всволодовича. – Да к ней и в театре все с автографами приставали. Бедняга, вынуждена даже в полумрачном фойе носить солнцезащитные очки.
- И что, очки спасают? – Лобенко всегда умиляла эта притворная каприза «звезд». Ведь, ясно же, не для того они шли в свою публичную профессию, не для того лезли за экраны ящиков, чтобы потом грустить о неприметной серенькой жизни «как все».
- Я же говорю, - не спасают. – Мария Алексеевна наконец догадалась, что в запале, упустила какой-то косвенный смысл собственного же рассказа, ставший очевидный всем остальным.
- И о чем вы говорили? – задала вопрос Светлана Артемьевна.
- О чем, о чем? О семьях, о детях, о работе, кого из бывших когда в последний раз видели… Стасик, о чем еще?
Но глава семейства воздел пятерни:
- Не-а, меня, Марьюшка, не приплетай. Ты же знаешь, я весь этот ваш бабский треп не люблю. Я сразу, как углядел, что вы языками сцепились, - в буфет и чаи гонять…
Отводов ухмыльнулся, тоже мужское занятие! Ладно, если б по сто грамм. Но, видимо, с такой половинкой, как Мария Алексеевна, не забалуешь. Крепкий чай – уже благо!
Супружница тем временем продолжала:
- Ну, говорили, что надо бы встретиться, всем вместе, или вдвоем. Обменялись телефонами. Все это время нас постоянно отвлекали, то просьбой об автографе, то просто нескромными взглядами.
- А про бабушку, про дневник, конечно, ничего? – этот вопрос был очевидным, и задать его мог уже любой из присутствующих. Но озвучил все же, как и подобало по ранжиру, капитан.
- Ничего, - подтвердила Мария Алексеевна, ответ также был очевидным.
- А кто с ней был в театре, что за кавалер?
- Так он тоже смотался, - ухмыльнулся Чижов-старший. – Один я, думаете, такой ушлый, чтоб в буфет свалить.
- Так кавалер тоже в буфет пошел?
- Не знаю, может, и в буфет, я его физиономию не разглядел.
- И больше вы  с ней не созванивались и не встречались?
- Созванивались. В феврале, у нас было 25 лет выпуска. Меня приглашали в школу, просили оповестить всех, с кем поддерживаю связь, ну, я и прошерстила записную книжку. Впрочем, «улов» был не велик. Всего пара-тройка фамилий. Из близких в прошлом подруг – одна Сыроежкина. Да и та на вечер, разумеется, не явилась…
- В феврале? – зацепился за дату Отводов.
- То есть как, в феврале, - «фирменно» изогнула брови Светлана Артемьевна.
Совпадение дат никому не показалось случайным. Именно в это время фанатик перешел к активным действиям, именно в этом месяце он готовил ограбление Ольгиной квартиры… А вскоре после ограбил и квартиру Чижовых.

Х Х Х Х Х
Было совершенно очевидно, что след изумруда терялся где-то в послевоенные годы.
Сытая довольная и разморенная красным вином компашка переместилась в легендарную библиотеку. Здесь пахло сосной. И стены были обиты деревом, и стеллажи еще не утратили свой природный аромат. Смоляной душок перебивал даже запах книг, большинство из которых были не такими уж и новыми, точнее, совершенно не новыми и даже антикварными? Прижизненное издание Жуковского в тринадцати томах, пятьдесят один том Большой Советской Энциклопедии, «Манон Леско» Прево 1932-го года, с какой-то, одновременно зацветшей красным и синим, веткой на обложке. Все они должны были накопить на себе немало пыли и источать сладковатый ее аромат, но, увы!
К смоляному душку дерева гармонично прибавился подкопчененький запашок, которым пропитались от мангала волосы и одежда «красных следопытов».
Читать все подряд из дневника опять-таки не было решительно никакого энтузиазма. Посему устроили мозговой штурм.
- По какому принципу «копаем» сегодня? – на правах старшей бросила клич Светлана Артемьевна, поправив на плечах свою очередную шаль.
- Как и прежде, ищем очередной кусок про китайскую девочку Сон, - предложила Ольга.
- Лучше давайте распределим постранично между всеми, и каждый отрапортует о прочитанном. Кому что интересным покажется, тот о том и расскажет, - Станислав Евсеевич по мнению большинства был явным подкаблучником, но на людях не прочь был и покомандовать…
Впрочем, супруга все одно ему возразила, и, признаться, ее мнение оказалось убедительнее:
- Получится игра в испорченный телефон. Один обратит внимание на одно, другой на другое, связь, цепочка между кусками потеряется. Нет уж, наша сила в единстве, - и тут она даже сжала свой мясистый кулачок.
«На митинге в защиту Че Гевары прокотировалась бы», - сочинила моментальную «умняшку» Ольга Лобенко, хотя, ей самой эта острота и не понравилась. Спрашивается, к чему сочиняла? Девушка чувствовала себя сейчас весьма комфортно, с психикой было все тип-топ… Просто так придумала, для тренировки… И тут же последовала ответная реакция, - очередное прояснение, очередная идея:
- Нужно искать пометку.
- Что искать? – переспросил Отводов.
- Пометку.
- Ценная мысль, - одобрила старушка. – Поиск перстня с изумрудом был и для автора дневника и для укравшего тетрадочку фанатика эрфиксом…
- Чем-чем? – переспросил прислонившийся к косяку Чижов-старший.
- Эрфиксом, - повторила Мисс Марпл из отряда «красных следопытов». – Навязчивой идеей. Стало быть, они всенепременно должны были пометить каким-то образом указуемый на него кусок текста.
- Ну, покойная бабулька, царство ей небесное, понятно, могла и пометить. А бандиту-то этому к чему помечать, к чему облегчать работу конкурентам, - Станислав Евсеевич от выпитого вина стал вполне закономерно хмелее, ну и бойче, естественно, и, что отрадно, сообразительнее.
- А к тому, добродушный вы наш хозяин, - Светлану Артемьевну убранство и содержимое библиотеки настроили на высокопарный слог. – Что он уже давно не держит нас, ну, или по крайней мере, нашу прелестницу Оленьку, за конкурентов. Разве позабыли его последнее послание в эпистолярном жанре? Сподвижничество господин предлагает, боится не поспеть к концу года с обнаружением-то изумруда…
Капитан Отводов согласился с бабулей:
- Будь в дневнике что-то окончательно ценное, выводящее непосредственно на искомую реликвию, а не намекающее лишь на ее местонахождение, - дневник бы припрятали более тщательно. И обратно нам в руки не отдали бы даже через обыск и арест Вуда. Оправу, ну, то есть, перстень с аквамарином, ведь так и не нашли. Фанатик же не прочь, чтобы мы обнаружили ту самую «подсказку», что и он. Одна голова хорошо, а две лучше. Ибо, как известно, головы умеют не только думать, но и болтать.
Ольга посмотрела на Ираклия весьма и весьма уважительно.

Перелистывание пожолклых страниц, пристальное высматривание клякс, закорючек и разноцветных, очевидно, образованных при каких-то дополнительных обстоятельствах, пятен, оказалось занятием куда более увлекательным, нежели чтение вслух.
При этом обсуждались не только характер, происхождение возможной метки, но и ее форма. Вот почти идеально круглое пятно… Не кольцо ли? Не перстень? Нет, не похоже…
Размытые полоска и точка, - словно утративший четкость восклицательный знак. Рядом возлежащий абзац был продекламирован чинно и даже несколько пафосно:
«Дожди. Дожди. Ничего радостного, ничего светлого. Картошку выкапываю из склизкой грязи. Сушить приходится в доме, - больше негде. Да и мало ее, картошки, в этом году. Видать, снова придется на кашах да хлебе зимовать. Зато яблок было много. Варенье наварила, для компота насушила, кадку «мочеников» сделала… Светочка страсть как любит мои «моченики»…»
После получасовых дебатов на темы: «Что может скрываться под кодовым словом «моченики»? И имеют ли дожди отношение к размытому восклицательному знаку?» Постановили:
1)Моченики – действительно моченые яблоки.
2)Да, имеют, видимо, одной из капель этого самого дождя (не важно, залетевшей ли в открытую форточку, или занесенной с улицы) и были размыты в нечаянные полоску с точкой некие буква или знак…

Однако, ближе к концу автобиографичного изложения Евдокии Алексеевны, собравшихся в библиотеке ждал сюрприз.
На полях, будто бы случайно, исключительно из лиричности настроения, был нарисован цветок: пять розовато-оранжевых лепестков собраны в маленький колокольчик. А рядом - рассказ… Про кого бы вы думали? Опять-таки про легендарную Ольгину бабушку, замечательного доктора Клару Васильевну. Как раз тот кусок, который прежде Мария Алексеевна цитировала по памяти, и который был вывешен на доске в кабинете на Петровке.  Ей действительно был преподнесен некий «ПОДАРОК». Именно так, в кавычках и большими буквами. И снова рядышком восточная тема. «Пели «На сопках Маньчжурии»… И… (Вот они «игры разума»! Чижова помнила прежде, что говорилось о каком-то варенье, которое варила бабка, но о каком именно?!) Дословный текст:
«… побалясничали по-бабски, обменивались рецептами всяких варений - август начался, самая ягодная пора…
У меня в огороде крыжовника – не меряно, висят ягоды на ветках, словно большие изумрудины…»
Что это простое совпадение? Могла ли Евдокия Алексеевна знать предысторию камня и рецепт «Королевского» конфитюра? А, может, чисто интуитивно пыталась сравнить его с крыжовенной ягодой?
Однако на смену бурной радости и всеобщему ликованию вскоре пришло вполне адекватное «отрезвление».
- Итак, перстень с изумрудом попал в руки к Олиной бабушке Кларе Васильевне. Теперь мало сомнений остается, что именно он и был тем самым «ПОДАРКОМ». Мы это и без дневника знали, между прочим, - резюмировал Отводов. Но что дальше? Почему у Ольги этот же самый перстень был уже не с изумрудом, а с аквамарином?
В библиотеке стало как-то сумрачно и тихо. Вечер наступил, а окошко маленькое, ни свечи в канделябрах, ни люстру никто зажечь не удосужился. Теперь уже было поздно. Дальнейшее обсуждение пока не имело смысла.

Продолжение.

Приглашение на магический сеанс. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, сентябрь 1779-го года.
Татьяна с Глафирой поедали сладкие картуфельные лепешки с брусничной подливой, приготовленные по рецепту, принесенному Прохором с императорской поварни, и с добавлением, по Татьяниному усмотрению, всяких пряных трав.
- Вот паразит! Гляди, гляди, прямо от миски с лепешками побег! – Глафира взяла кружку и стуча ею по столу погнала хрусчатое бурое насекомое с длиннющими усами.
- Да пришиби, пришиби его совсем! Этой же кружкой и пришиби! -  советовала Татьяна.
- Ну его, только грязи на столе наведу, да охота есть отпадет. Всех прусаков все равно не перебьешь. Уж и дом студили, и кипятком бестий обжигали, а им все нипочем! Арнольд, не к ночи будет помянут, -[Читать дальше...]Глафира перекрестилась, - уж на том свете давно, а память о нем, вишь ты, жива!
- Да, могет, и не Арнольд-то в дом эту гадость занес?
Таракан тем временем обежал стол по периметру, скрылся под крышкой, и уже через несколько мгновений обнаружился на досчатом полу.
- А то кто ж, коли они аккурат вместе с Арнольдом и объявились! – Глафира ворча полезла под стол. Встала на четвереньки и, продолжая стучать кружкой, проводила таракана до самой печки, за которой оный благополучно скрылся.
- Ну, все же он без пожитков сюда пришел.
- Так от приятелей, видать, потом занес.

До войны с Фридрихом тараканы в России водились исключительно черные. Большие. Блестящие. Считалось, иметь в доме черного таракана – к достатку. Потому некоторые хозяева перевозили с собой с места на место этих паразитов. Впрочем, надоели, - так черных тараканов было довольно просто выселить. Достаточно было зимой уехать из дома на пару-тройку дней, не протопив комнаты и оставив распахнутыми окна и двери… Бурых же собратьев мороз не пробирал.
То, что завезли насекомых именно из Пруссии, ни у кого не вызывало сомнения. Воевавшие солдаты рассказывали, что в тамошних кабаках их полным-полно, и по столам бегают, и в супе плавают, и за ворот лезут, и в котомку…
- Он, Арнольд-то наш ненаглядный, на всех пирушках бывших пленных перебывал. А барин, простофиля, ему свою шубу выделил, вот в ней-то, в шкуре, небось, пара усатых и притаилась…  - Глафира продолжала сидеть на полу, словно сторожила таракана, дабы тот не осмелился вновь явиться пред очи трапезничающим дамам. В этой не совсем приглядной позе и застал ее управляющий Мануэль. Посмотрел, крякнул от неожиданности и обратился к Татьяне:
- Извещение для барина. Соизволите передать? – доложил он, впрочем, без особого искательства. Хотя Татьяна и была в доме на положении хозяйки, все ж за таковую ее мало кто принимал.
Андрей обучил и женщину, и сына грамоте. Прохор, которого к этому времени уже перевели из поваренков в шеф-повара, стал разбираться в кулинарных сборниках, да и иные сочинения пролистывал. А вот Татьяна ленилась браться за книги. Дабы подогреть интерес к практике чтения, ушлый садовник разрешил ей вскрывать все послания на его имя, окромя тех, что велено было передать лично в руки, и на оных стояли государственная печать, печать Вольного экономического общества либо личный вензель императрицы.
Татьяна отерла руки о фартук, уверенным жестом раскрыла конверт с монограммой «И.Е.». Знала, что это не «императрица Екатерина», на сей раз инициалы к государыне никакого отношения не имеют. Вензель Катерины Алексеевны выглядел по-другому: «Е II». И точно, конверт разворачивался в лист, содержащий в себе приглашение за подписью Ивана Елагина, в недавнем прошлом директора императорских театров.
- Должно быть очередную премьеру затевают, - позевывая пояснила Глафире. – Не люблю спектаклей. Бают там странно и поют шибко громко, а еще скачут по сцене, как козлята, только ноги из-под юбок торчат!
Глафира приложила ладонь к груди:
- Срам-то какой!
- И не говори! – отмахнулась та. - А ведь серьезные люди! Андрейка сказывал, что и знатные дамы да кавалеры время от времени в спектаклях танцуют. Вот через год после смерти Елизаветы Петровны, в ознаменование окончания траура, аккурат в масленую неделю, в Москве, Нарышкина и Строганова оделись пастушками и вышли на сцену. И граф Бутурлин тоже пастухом вырядился.
Глафира, слушала собеседницу завороженно:
- Там что ж, сплошные пастухи да пастушки были?
- Ага! Задумка такая. Юная Весна, ею облачилась графиня Сивере, возвращается на Землю, а пастухи, да пастушки ее приветствуют.
- А как уразуметь, что то не баба, а Весна?
- Так поют о том, - Татьяна расхохоталась. – Только я б все одно не поняла… Поют чаще не по-нашенскому. Андрейка, когда меня на балет водил, постоянно на ушко объяснения нашептывал, что мол, и как…
- Да, барин у нас умный! - Татьяна согласно кивнула.
Глафира перебросила косу с одного плеча на другое и, теребя конец, спросила:
- Так ты и сама видала, как люди по сцене скачут?
- Видала. Балет одного итальянца. Сейчас уж и не вспомню кого, не то Аджомини, не то Анжолини…
- Ну?
- Что «ну»? «Побежденный рассудок» назывался. – Татьяна явно красовалась. В Ораниенбауме ее почитали за темь, да и Осип всегда говорил: «У бабы волос долог, да ум короток». Глафира – первый человек, внимающий ее речам увлеченно. А когда тебя с разумением слушают, оказывается, так приятно! Татьяна горделиво задрала вверх массивный подбородок. – Тогда почитай всю верхушку Вольного экономического общества на премьеру созвали. Ну, Андрейка, само собой, меня прихватил.
- «Поврежденный рассудок»? О помешанных, что ль?
- Типун тебе на язык! Там одна персона, Миневра, якобы сама императрица. А ты – «о помешанных»…
Глафира принялась часто креститься:
- Прости, господи, душу грешную, да темную, душу непутевую!
- Не «поврежденный рассудок», а «побежденный»! Но ты отчасти права, о больных в пиесе и говорилось. Вообрази, раздвигается красный парчовый занавес, на сцене - декорации… Ну, такие украшения рисованные… Два дворца. Один аккуратный и красивый, другой – запущенный и полуразвалившийся. В первом живет Гений науки -  Эскулап, лекарь по-нашему, во втором – Невежество с Суеверием. Посреди сцены, в рубище, с вымазанным сажей лицом – Химера, чудище. У ейных ног лежат, бездыханны, детишки, - женщина начала помогать рассказу жестами, повела рукой. - Справа тянется прекрасная галерея, - повела другой. - С горизонта надвигается темная туча. Бьет молния, вот те крест, как настоящая!
- Да, ну!
- Истинно! Я у Андрейки спрашивала, как такую ярую струю света сработали? Он улыбается, видать, располагает сведениями, но секрета не выдает.
- А я знаю, как гром можно сделать. Кочергой по жестянке в гулкой комнате дать, так, чтобы эхо раскатистое прошло…
- Ну, гром дело не хитрое. Ухо-то обмануть легче, нежели глаз.
Глафира согласно кивнула:
- А что дальше было?
- Ты не перебивай и услышишь.
- Не буду, не буду, Танечка, только рассказывай.
- Ну, вот. А дальше вышла Рутения.
- А это кто?
- Вот она-то как раз просто баба, как мы с тобой. Рутения боится за себя и за своего сына Альцинда. Вся трясется бедняжка, вдруг и их одолеет недуг?
- Какой недуг?
- Оспа, - во какой, она ж - Химера. Думаешь, детишки возле чудища запросто так оземь валятся? Всех косит беспощадная болезнь!
- Господи, спаси и помоги! – Глафира в очередной раз перекрестилась.
- Тут начинается главная схватка. Гений науки выступает супротив Невежества, - все тоже артисты. Гений науки побеждает, туча отплывает в сторону, - Татьяна двинула руками вправо. - Небо проясняется и из храма Эскулапа чрез дивную галерею является Минерва-императрица, в парчовом одеянии, – Татьяна расправила плечи и лебедем проплыла вокруг стола. – Во какая важная, - сжала правую ладонь в кулак, - А в руке у нее копье. Копьем она протыкает Химеру, - сделала выпад в сторону Глафиры, та аж шарахнулась. - Рушится замок Невежества, - перевернула табуретку. Глафира вжала голову в плечи. - Народ ликует, то бишь все пускаются в веселый пляс, - руки в боки и пошла вперевалочку. - На месте разрушенного дворца вознесся обелиск, на него, явившаяся из тумана, Слава вешает увитый лаврами медальон с изображением Екатерины II и надписью: «Героине, победившей опасность». А на пьедестале: «За спасение рода человеческого. 1768 года, 25 ноября». Публика встает и рукоплещет!
Татьяна, вошедши в азарт захлопала в ладоши, Глафира, вторя ей, тоже.
- За какое такое спасение обелиск? За то, что турецкую войну выиграла?
- Балда! Турецкая война тогда только началась. А императрицу прославляли за прививку от оспы!
- Какую такую прививку?
- Я ж тебе рассказывала! Запамятовала, что ль? Мне Андрейка все подробно изъяснял. На иглу, али острие какое, берется гной из оспенного нарыва и царапается место на теле здорового человека.
Девица сморщила носик:
- Фу! Так заболеет-то здоровый!
- Вот так большинство, порабощенное Невежеством, и мнит. А лекари просчитали, что болезнь пройдет стороной. Ну, если и занедужит кто, так совсем чуточку, как будто бы не взаправду.
- Отчего ж не взаправду?
Татьяна замялась:
– Не помню. Андрейка как-то мудрено про то говорил, вроде бы в гное не только болезнь содержится, но и та сила, что с ней борется, - вроде так.
- Ишь, ты!
- В Европах кто-то попробовал прививку и жив остался. А в Россее покудова убоялись. А тут епидемия…
- Епитимия? Батюшка кого наказал?
- Епидемия – это наказание не от батюшки, а от самого дьявола! Так  по-ученому мор зовется, повальная смерть от болезни.
- А-а-а!
- Вот так-то!  И императрица наша первая сделала себе прививку и наследника привила. У ней несколько фрейлин заболело, и она положилась на удачу, ибо страсть как оспы чуралась. Из Англии вызвали медика. Гной взяли у крестьянского мальчика.
- Мальчик-то сам жив остался?
- Жив. Катерина Алексеевна ему потом дворянский титул даровала и новую фамилию «Оспенный».  И аще объявила, коли кто пожелает последовать ейному отважному примеру, так прививку произведут от ней самой. И в один месяц сто сорок человек явилось.
- Еще бы! Я б тоже не отказалась в собственную-то кровь немного царского гною подмешать…
- И Андрейка тогда от оспы привился и Прохора привил. А я, признаться, струхнула. И до сих пор боюсь, даже после того, как пять лет назад от непривитой оспы французский король помер, и все ломанулись в оспенные дома за спасением, - я все одно не осмелилась.
- Батюшки, как интересно! И ты, Татьяна, аще нос воротишь.  «Не люблю спектаклей!» - передразнила Глафира. – Вот бы мне на ентот театр хошь бы одним глазком посмотреть!!! Не терзай душу, читай, куда барина Иван Перфирьич зовет?
Татьяна взяла развернутый конверт в руки:
- И-ме-ю честь при-гла-сить, - цедила она по слогам, - на сеанс б-елой и чер-ной ма-гии без ра-зо-бла-чения. Оный про-водит ги-ш-пан-с-кий (экое трудное слово!) пол-ковник, граф Ка-ли, - в висках застучало от счастливого предчувствия, -ос-тро.

Только месяц назад Глафира рассказывала ей о загадочном графе, владеющем тайной философского камня и творившем всяческие чудеса. А Прохор упомянул, что означенный маг и чародей прибыл в стольный Россейский град и жаждет добиться покровительства от самой императрицы.
- Неужто, Андрейка узрит самого Калиостро! Может, и меня возьмет, надо попросить хорошенько!
У Глафиры аж слезы выступили на глаза, от зависти.
В приглашении были и еще какие-то строки. Поднаторевшая в разборке самых разных извещений, Татьяна знала, что должны быть указаны место и время званого вечера. Сие покудова было не важно, и разбирать буквы далее она не стала. Придет Андрейка - прочтет.

Х Х Х Х Х
После бури 1777-го года, которая практически уничтожила Летний сад, а вместе с ним и многие старания садовника, Анклебер совсем сник. Быстро постарел, стал каким-то другим. Все реже из его уст вылетали былые меткие шутки. Белые с отблеском полуденного солнца кудряшки стали лунно-бледными, а по удлинившемуся из-за залысин лбу пролегли три продольные складки-морщины.
Он по-прежнему ездил на работу, но за новые эксперименты не брался, пригласил к себе учеников и пытался втолковать в их головы все то, чему когда-то научил его ботаник Буксбаум, чему потом научился сам… Рассказывал и про былые эксперименты. Да что толку. Ученики не верили, а показать он не мог…

- Раз в столетье такое бывает, чтоб у года на хвосте три одинаковые цифры выстраивались, - мистические даты, - втолковывала ему Татьяна. - В этот год всяческие катастрофы случаются. Жисть людей переворачивается, с ног на голову встает. Не мудрено, что и у тебя вся твоя предыдущая жисть поломалась. И береза твоя, то бишь, прости, дуру старую, из ума выжившую, рябина, тоже поломалась… А уж как холил ты ее, как лелеял, как любил. Я порой аж ревновала, дуреха, к дереву-то энтому.
Подобные причитания Татьяна устраивала  частенько, как императрица представления – примерно раз в неделю. У Андрейки от сиих завываний на душе еще сквернее делалось. Приходилось и прикрикнуть на бабу, и кулаком по столу стукнуть. «Вообщем, вел себя грубо и странно» - докладывала Татьяна Глафире.

Вот и сегодня Анклебер, вернувшись домой, с точки зрения Татьяны, вел себя противоестественно. Он не только не обрадовался полученному приглашению, но даже обозлился, что ему, ученому мужу, предлагают поглазеть на этакое «мракобесие». Садовник сам слышал, как накануне государыня весьма неодобрительно отзывалась о Калиостро.
- Нигде ему не испытать большей неудачи, нежели в России, - сказала она. И Анклебер был с ней полностью согласен.
Была у садового мастера и личная причина относиться к гишпанцу с подозрением. Вместе с графом Калиостро в Санкт-Петербурге объявился еще один любитель оккультизма, приверженец герметической теории и тоже граф – Илья Осипович Шварин. По неведомой причине, сразу после воцарения Екатерины Алексеевны, он отдалился от императорского двора. Вроде бы незамедлительно отправился в первопрестольную, а потом и за границу и жил-поживал там все прошедшие годы.
У Андрея не было прямых доказательств, и все ж он не сомневался: убийство несчастного пруссака Арнольда во время несостоявшегося побега Татьяны – его рук дело. Кому была надобна смерть бывшего пленника? Только Шварину, неосмотрительно выболтавшему тайные сведения о Меркурианцах, и о своей к ним причастности. И ноги покойному Осипу, должно быть, с его же ведома перебили, чтоб Татьяну припугнуть, да привязать к калеке… Вот только зачем? Чтоб отвлечь внимание от гибели пруссака?

Нынче Татьяна была с Андреем столь льстива и угодлива, что устоять он не смог. Сделала жаркое из телятины с вишней, напекла любимых картофельных зраз, с грибами да капустой, перед сном попарила ему ноги в медном тазу и растерла ступни пихтовой настойкой, - Анклебер согласился отпустить ее на сеанс этой самой «черной и белой магии». Но сказал, что сам туда не пойдет и одну женщину не отпустит (да и не поймет она одна ничего, Калиостро-то, чай, не по-русски говорить будет).  Потому в сопровождение дал Прохора, владевшего, в отличие от нее, лентяйки, и немецким, и французским!

В день, когда Татьяна должна была самолично узреть великого мага и чародея, дом садовника оказался в некотором запустении: полы не метены, посуда не мыта, ужин не готовлен. Глафире было не до хозяйства. С самого полудня она сидела с Татьяной в ее комнате, подбирала наряд, сооружала прическу.
Самая большая проблема – выбор между атласным платьем «цвета устрицы» (сама Татьяна ентих устриц, конечно, в глаза не видала, но так сказала модистка), присборенное по бокам и сзади на шнурки, в стиле «полонез». И между шафранножелтым платьем в английском пасторальном стиле с белым бантом на корсаже и белым декоративным фартуком, подобранным полукругом. Остановились на «устрицах».
Волосы зачесали назад пышной куафюрой, слегка припудрили, по затылку пустили кудри, сверху наложили плюмаж из страусиных перьев, крашеных в зеленый цвет. Принялись примерять украшения. Их у Татьяны было не так много. На фоне нитки жемчуга слишком толстыми казались щеки, фиолетовая аметистовая ривьера* омрачала лик. Из приемлемых вариантов: серебряная подвеска в виде распустившегося цветка лотоса и травяного цвета бархотка «Тур ля горж» с бантом, ловко прикрывающая морщинистую складку. Когда Татьяна надела на палец перстень с изумрудом, подаренный императрицей, выбор окончательно пал на бархотку.
Еще пару часов женщина с «охами» и «ахами» рассказывала, как и при каких обстоятельствах были ей подарены все эти украшения, а Глафира тем временем, вздыхая и вздымая от трепета грудь, прикладывала их к собственной шее. А там уж явился Мануэль, доложить, что Прохор подкатил на отцовской карете, - пора ехать к Елагину. Глафира же  спохватилась («Барин скоро вернется, а на стол, окромя позавчерашнего супу, подать нечего») и припустила на кухню.

Х Х Х Х Х
Ехали долго. Усадьба Елагина располагалось на отдельном острове в северо-западной части города. Собрание проводилось в ротонде, на восточной стрелке, расположенной между Большой и Средней Невками.
Ротонда была совсем маленькая, незначительный тамбур и зала, где были выставлены в несколько рядов обитые брокателью* с закомуристым виолевым узором кресла, всего-то штук тридцать. Стены обтянуты плотным немецким штофом той же расцветки. Окон много, но все плотно зашторены.
Прохор, галантно поддерживая за локоток, ввел Татьяну в залу. Там уж сидели люди. С некоторыми он поздоровался. Молодой человек хотел было провести мать поближе к импровизированной сцене, но та шепнула на ушко, что не желала бы оказаться навиду. И они пристроились в уголочке.
Татьяна окинула присутствующих оценивающим взглядом. Нет, ей стесняться нечего, выглядит не хуже других. И с прической угадала. Сооружения из волос на головах у дам были столь внушительны, что всех особ женского полу стоило бы усадить в последний ряд, за ними совершенно ничего не может быть видно. Татьяне же с Прохором повезло. Прямо перед ними маячила черепушка какого-то коротышки. И если бы не традиционный парик с буклями, так его и вовсе не было бы видно из-за спинки кресла. Коротышка был мал, да верток. Он без конца ерзал по гладкой обивке и нашептывал на ухо то соседу справа, то соседу слева:
- Слыхали, граф-то из одержимого Василия Желугина дьявола изгнал! Да-да, прямо на улице, посреди толпы, тому масса свидетелей имеется. А у генерала Бибикова в перстне увеличил рубин на 11 каратов и изничтожил внутри оного пузырек воздуха! – изумления соседствующих особ, видно, коротышке было недостаточно, он обернулся. Во взгляде молодого мужчины никаких признаков впечатления не обнаружил, переметнул взор на женщину.  Встретился с округленными голубыми глазищами Татьяны. Удовлетворенно кивнул.
В дверях появились граф Шварин, заметно постаревший, осунувшийся, с трудом перебирающий ноги. Одной рукой он опирался на орлиную голову, - рукоятку трости, другой – на запястье конопатого юноши.
Они уселись в первом ряду. Тут же в дверях возникла новая парочка: хозяин вечера, Иван Перфильевич (Андрей как-то показывал его, в театре, Татьяна запомнила Елагина по интересной форме лица, у него были как бы двойные щеки, круглые на скулах и овальные снизу, спускающиеся почитай до самой шеи)  и прекрасная незнакомка со смуглым лицом. Прежде чем опуститься в кресло, Елагин легким поклоном поприветствовал всех собравшихся и галантнейшим образом усадил даму.
Коротышка зашушукался с соседями, после снова обернулся к Татьяне:
- Видели даму, что привел Елагин?
Татьяна кивнула.
- Это драгоценнейшая супруга господина мага, графиня Лоренца. Мне сказали, по секрету, ей уже семьдесят лет!
- Что вы говорите!
Коротышка закатил глаза и пожал плечами, мол, и сам удивляюсь:
- А графу больше трех тысяч!
Татьяна выдохнула сдержанное:
- О-о-о!
Конечно, ей хотелось завизжать от восторга, захлопать в ладоши, стукнуть Прохора по коленке: «А ты, шалопут, аще сумневался, стоит ли итить!» Но она не могла. Дала Андрейке честное слово весь вечер держать  ладони сложенными одна на другую (окромя тех моментов, когда все будут хлопать), локти – прижатыми к бокам, и в собрании опричь трех фраз: «Что вы говорите!» «Очень приятно!» и «Совершенно с вами согласна!» - ни слова боле не вымолвить.
- Он был оруженосцем еще при Александре Македонском… А графиню Оксендорф помните? – Татьяна снова кивнула. – Девяносто лет прожила, тоже при помощи мага, разумеется. Она постоянно ездила к нему в Европы, на сеансы… Теперь такое же покровительство чародей оказывает графу Шварину… - коротышка собирался сказать что-то еще, но не успел. Слуги подкрались и погасили свечки в шандалах, развешенных  по стенам. Свет померк. Осталась гореть лишь пятипалая жирандоль на круглом столике. Вдруг и ее заслонил тучный силуэт.

Продолжение.

От Останкино до Петровки. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, август 2000-го года.
Гридасов и Старков быстро нашли общий язык. Ольга пригласила коллекционера тросточек в Останкино в качестве эксперта. Необходима была его консультация относительно аксессуаров прошлого столетия. Готовился соответствующий документальный цикл. Лобенко к нему никакого отношения не имела, зато Гридасов, как всегда выступал представителем спонсора, а теперь еще и большим начальником, главой канала, под чьей эгидой планировалось проводить съемки.

[Читать дальше...]«В самом деле, как это я раньше не замечала их схожести. Оба исключительно галантны и вежливы, даже несколько старомодны. Педантично относятся к одежде и внешности вообще, любят лоск. Разборчивы в пристрастиях… К тому же чистюли… Галантные люди как правило чистюли, - вот интересное наблюдение!»
Лобенко сидела в уголочке и старалась не особо прислушиваться  к беседе. Зачем грузиться лишней информацией?!
Все последние дни у нее и так голова пухнет. Одолели окаянные мысли, етить их туды-сюды… Мысли были опять-таки маниакальные, от слова «мания». Нет, со страхом преследования она уже распрощалась. И хотя по-всему выходило, что Сашу Вуда просто-напросто подставили, а настоящий бандит по-прежнему расхаживает на свободе, - не век же его бояться…
Страшно, когда раз или два, или периодически, но редко. А тут почти постоянно, - страх, вошедший в привычку, - это уже не страх. И даже безудержная злость, как ответная реакция, тоже себя исчерпала.
Что осталось? Осталась пустота. И какое-то отрешенное созерцание. Очередная «мания» девушки была не панической, а философической. Размышляла она о природе манипулирования.

Вот, на первый взгляд, однокоренные слова: «мания» и «манипулирование». Оба означают определенное воздействие на человеческую психику. В первом случае, ты этому не совсем адекватному воздействию подвергаешь себя сам. Во втором – попадаешь под влияние других.
На самом же деле, эти понятия не имеют между собой ничего общего, потому что происхождение терминов  совершенно разное. От греческого «mania» - безумие, страсть, влечение, и от латинского «manipulus» - горсть.
Горсть… Рука, бросившая пядь земли на опущенный в яму гроб, или кучку семян в землю, или принесшая воду, чтобы полить одно из этих семян… Почему к слову «горсть» так льнут значения, определяющие суть жизни и смерти?! Почему само это понятие «манипулировать», вытекающее из слова «горсть», - также касается именно сути нашей жизни, и как ее финала, - вечного упокоения?

Вот Екатерина Алексеевна… Что нам известно о ней из истории? Принцесса маленького прусского княжества, волею судеб избранная в жены наследника русского престола. Сам наследник, тоже по какому-то непостижимому року, был выписан теткой из той же Пруссии, чтобы продолжить царствующую династию… (Это надо же было тащиться за тысячи километров, чтобы соединить судьбы, на беду одного и на счастье другой!)
Конечно, будь он, законный наследник, хоть чуть прозорливее, упрямее и смелее, - царствовал бы не несколько жалких месяцев, а годы, а то и десятилетия… Но прозорливой, упрямой и смелой оказалась жена. А, может, и не жена. Может быть, был при дворе человек, имя которого не вошло в историю, или вошло, но косвенно, который, преследуя какие-то свои цели, благородные, или не очень… Или даже не цели, а просто руководствуясь здравым смыслом и взглядом со стороны, решил помочь молодой Екатерине.
Одного такого человека мы знаем, даже не одного, а двух, - братьев Орловых, Григория и Алексея. Вот интересно, не было бы Орловых, стала бы Екатерина Великой?
Да что там люди?! Взять хоть перстень… Как переплелись вокруг этого маленького колечка с камнем судьбы, моя, Чижовых, Светланы Артемьевны. О том, сколько происшествий из-за него случалось в стародавние времена, можно только догадываться. Чем не манипуляция?
Люди манипулируют предметами, предметы манипулируют людьми. Кто у кого в большей зависимости, - так сразу и не разберешь…

Кажется, моя карьера пошла в рост. Из предложенных мною тем новых передач одна одобрена. Речь идет об исторической викторине, очередного развлекательного и познавательного шоу-действа. Коли утвердят окончательно, - буду как минимум автором и редактором, а как максимум - ведущей…
Кого я должна за это благодарить? Гридасова, воспылавшего ко мне неожиданным интересом?  Светлану Артемьевну, на протяжении последних месяцев кормившую меня рассказами из прошлого, словно умелая няня капризного ребенка манной кашей: ложечку за маму, ложечку за папу, за бабушку с дедушкой… Или нет, постойте, если уж быть честной с самой собой. (А быть с самой собой нечестной не имеет решительно никакого смысла…) Получается, что этим офигенным и почти молниеносным карьерным ростом, в первую очередь, я обязана «фанатику», бандиту и маньяку, идущему за мной по следу, всколыхнувшему во мне чувства, эмоции, заставившему меня злиться, паниковать, выплескивать свою энергию, часть которой и сублимировалась в творческие идеи. Так вот о чем говорила мудрая бабуля в самый первый день после ограбления. Вот какие «перстни» или «записки» содержатся в «печальных вещах» «словно в условленных дуплах» и достаются наградой за лишения.

Все время внутреннего монолога Ольга смотрела на мирно беседующих Старкова и Гридасова с выражением интереса на лице. Привычка весьма полезная, отрепетированная еще на тягомотных лекциях во ВГИКе, даром, что ли актерское мастерство там проходили?! Для полной убедительности время от времени вставляла:
- Да-да… Конечно… Надо же… Как интересно…
Вот и сейчас произнесла с интонацией, одновременно означающей и согласие, и удивление, и даже некоторое возражение:
- Не может быть…
И попалась!
- То есть, как не может быть? Оленька, разве Ираклий Всеволодович не рассказал вам о предстоящем освобождении вашего бедолаги-коллеги? – Гридасов был удивлен. Старков – удивлен не меньше.
- Саши Вуда? – переспросила Ольга, не столько для уточнения, сколько для того, чтобы оттянуть время и иметь возможность подумать, как выкрутиться из ситуации.
- Ну, да, Сашеньки!
- М-м. Нет… Говорил, конечно. Но… Я ему возражала. Мол, не опасно ли столь явно давать понять оставшемуся на свободе преступнику, что, человек, которого он тщательным образом «подставлял», теперь вне подозрений. И капитан обещал подумать, обсудить это с руководством. Валентин Николаевич, так вопрос с освобождением, стало быть, решен?
Старичок кивнул. Генеральный директор нового канала почему-то расплылся в улыбке, какой-то, что называется, «рашн клюква», буд-то прятал кислятину под толстым слоем сахара.
- Решен, Оленька, а может даже и осуществлен. Ведь вышли на эту треклятую Сыроежкину!
- Какую Сыроежкину? – сахар на устах Генриха Ильича окончательно растаял.
Ольге тоже было отнюдь не весело. Или Ираклий только с ней персонально беседу проводил? Мол, нельзя подробности следствия в Останкино распространять… Опасно, до «фанатика» дойти может… Она попыталась увести разговор в сторону:
- Сыроежкин, Сыроежкин… Ах, да фильм такой был, и есть. «Приключения Электроника». Так вот прототип этого самого робота, как раз фамилию Сыроежкин и носил… Мой любимый с детства сериал. Теперь ведь принято все, что больше двух серий, сериалами называть… И «Гостья из будущего» теперь сериал, и даже мультики…
Закончить фразу девушка не успела. Валентин Николаевич, явно желал довести затронутую им тему до конца:
- Елену Сыроежкину, ведущую утренней программы… Уж извините, Генрих Ильич, запамятовал на каком канале, не то «ВзорТВ», не то «НТН»… Неужели не помните? Да вон же, у вас из под груды бумажек, в стопочке, и фотография ее высовывается.
- Это не ее фотография! – Гридасов нервно сравнял листы. - Впрочем, почему ж не помню… Даже имел честь знать лично.

Пока ехали в такси от Останкино до Петровки, Валентин Николаевич даже не думал ни оправдываться, ни извиняться.
- Оленька, точно вам говорю, уж поверьте, моему многомудрому опыту. Что-то здесь не так.
- Да с чего вы взяли, что там было фото Сыроежкиной? Ведь сами сказали, торчал лишь краешек…
- Нос. Нос ее торчал. Он у нее уточкой, смешной такой, вздернутый. Я этот профиль один раз в журнале о телевидении подглядел, - теперь никогда ни с каким другим не спутаю. Кстати та же самая фотография была опубликована.
Ольга сидела на переднем пассажирском сидении. Старков – сзади, опершись на тросточку слоновой кости с высеченными иероглифами, означающими китайскую мудрость… С той самой тростью, с которой приходил на Петровку в самый первый раз, когда и познакомился со Светланой Артемьевной, Ольгой Лобенко, Николаем Городцом и супругами Чижовыми.
- Вот скажите, милая, юная леди, - Ах, как млела Лобенко от его колоритного языка. – К чему господину Гридасову прятать фотографию, не важно, с Сыроежкиной, или без. Разве криминал, держать на столе фото? Стушевался, опять-таки. По всему видно, что-то знает, что-то не досказывает…
- Меня другое удивило, - отчасти новоиспеченный автор-редактор исторической шоу-викторины была со старичком согласна. – То он фотографии непонятно кого стесняется, то сам же сознается, что знаком с Сыроежкиной.
- О! В точку! А знаете, голуба, почему?
- Сконфузился, что ли? - Ольге нравилось подыгрывать и говорить с собеседником на схожем лексиконе.
- Именно! Он в замешательстве! Вначале собирался все отрицать, потом понял, что бесполезно…
Такси тем временем пересекло площадь Рижского вокзала. Дальше водитель умело свернул на Олимпийский и вырулил на Цветной бульвар.
- Вам Петровка где нужна, в начале, у Пассажа, или в конце, ближе к бульварному?
- Нам, дорогуша, нужна именно Петровка, тридцать восемь, - ответил ему Старков. Таксист обернулся и посмотрел на старичка весьма почтительно, тем же благоговейным взглядом окинул и пассажирку справа.

Х Х Х Х Х
Заседание на Петровке проходило в усеченном составе, не было Чижовых и Городца. А жаль, потому что необходимо было продолжить обсуждать Елену Сыроежкину. И меткий взгляд бывшей одноклассницы, вкупе с воспоминаниями школьных лет, очень здорово пригодился бы.
Отводов сегодня выглядел весьма браво. Надетый на него серый в едва различимую крапинку костюм был явно иностранного производства. Кудряшки на голове приглажены. Впрочем, прическа оставалась холеной недолго. При первой же потуге на логическое размышление, запущенная в космы пятерня испортила весь лоск:
- Итак. Что имеем? Самарский грабитель не смог опознать в Саше Вуде заказчика. Это, конечно, не доказывает ни его, Вуда, виновности, ни его непричастности к делу. Но, анализ ответов на детекторе лжи также показал полную некомпетентность экс-ведущего в вопросах по делу о похищении перстня…
- Но таран-то на скутере точно Александр должен был осуществить. Ведь даже его подружка Юля дала показания, что Саша Вуд как раз в тот день поехал купаться на Истринское водохранилище. Один! - возмутилась Светлана Артемьевна.
- То-то и оно, - по легкому оттенку лености в голосе, можно было догадаться, что этот вопрос Отводов задавал сам себе, и не раз, и очень давно. - Именно этот факт и заставил меня усомниться в причастности Вуда к преступлениям. Ну, скажите на милость, зачем говорить любимой женщине, что идешь на водохранилище, если собираешься там накуролесить?
Старков переложил трость из левой руки в правую:
- Эх, молодо-зелено! Опытной, хитрой женщине и не такое расскажешь. Бывают дамочки, что буравчик, так пригвоздит своим зырком, - со слезьми исповедуешься. Ничего за душой не утаишь.
Светлана Артемьевна посмотрела на приятеля с нескрываемым удивлением. Не похоже, чтобы этот знающий себе цену, наторелый в жизненных вопросах мужчина когда-либо, словно загипнотизированный, открывался перед леди, пусть и искусительницей-обаяшкой.
- Так-то оно, так, - продолжал Ираклий.- Но тогда стоило бы предупредить Юлю, мол, скажи, что был дома, обеспечь алиби.
- Верно, - кивнула Лобенко. – И предупреждать не понадобилось бы. Юлечка – девочка смышленая. Сама бы поняла, что для личного же счастья на вопросы, типа: «где ваш муж был такого-то числа в такое-то время?» лучше отвечать: «дома, вместе со мной».
Отводов, Светлана Артемьевна и Старков посмотрели на девушку с некоторой немилостью. Это надо так расхрабриться, чтобы в святая святых уголовного розыска говорить о лжесвидетельствовании. Лобенко недобрый взгляд восприняла адекватно, поспешила перевести разговор:
- Ираклий Всеволодович, а что там с Сыроежкиной…
- Чуть позже, - видно у Отводова в самом деле был в припасе некий важнецкий факт, - Давайте с Сашей Вудом закончим. Я ведь так и не сообщил вам, как и почему с него окончательно решили снять подозрения…
- Мы все во внимании, капитан, - Старков даже коснулся ребром ладони виска, - вроде как козырнул. Его вторая рука в это время опиралась на трость, - картинка вырисовывалась несколько казусная.
- Суть в том, что Вуда признал на Истринском пляже один мой знакомый. Он там отдыхал с семьей. И утверждает, что Александр никуда не отлучался, все время провел наедине с книжкой. Пару раз искупнулся. И все. Ни на мотоцикл не садился, ни бандану не повязывал. Ни, тем паче, бороду на лицо не клеил…
- А татуировка и перстень? – спросила Ольга.
- Про перстень приятель не помнит. А татуировка, разумеется, присутствовала, куда ж она денется?!
- Как-то странно, - сощурился Валентин Николаевич. – Вы не находите, други мои? Один и тот же человек, одновременно в двух местах, хотя и в одном местечке. Стало быть, это два человека и один из них – ненастоящий. И почему вы беретесь утверждать, что этот «ненастоящий» именно на скутере, а не на песочке с книжкой? – он тряхнул головой, сам запутался в собственной болтовне.
- Ну, согласитесь, милейший, борода, очки и бандана скорее походят на «маскарадный костюм»… - ответила за Отводова сообразительная бабуля.
- Верно подмечено, но не в этом дело, - перебил ее капитан. – Этот человек, которого я назвал приятелем, действительно состоит со мной теперь уже в дружеских отношениях. Но когда-то, года два назад, проходил по одному делу свидетелем и весьма-весьма следствию тогда помог. Глаз у него - алмаз. Все детали щучит, все досконально запоминает. И, если уж он сказал, что лежал с экс-ведущим «Волшебного ларца» под одним солнышком, значит, именно так оно и было.
- Еще вопросик, - не унимался дотошный коллекционер тросточек, - Разве, по-вашему, нормально то, что взрослый мужчина, не так давно обзаведшийся прелестной пассией, и, судя по всему, сохранивший к ней пока первое и трепетное чувство влюбленности, едет на пляж в одиночку и проводит там время с книжкой… Ну, в крайнем случае, можно было бы с друзьями…
Старков и Отводов сидели друг напротив друга, каждый с торца огромного письменного стола. Дамы – сбоку, на стульчиках возле стенки. Они то и дело поворачивали голову то направо, когда говорил Валентин Николаевич, то налево, когда говорил Ираклий Всеволодович. Если заснять со стороны, на камеру, - зрители решили бы, что вышеупомянутые особы наблюдают за игрой в пинг-понг.
- Абсолютно ненормально, многоуважаемый Валентин Николаевич! И вы, уверен, не могли допустить мысли, что я не задавал себе тот же самый вопрос.
Ольга со Светланой Артемьевной переметнули взоры в ожидании очередной пасовки. Валентин Николаевич кивнул. Это была его немая передача. Далее снова Отводов:
- Пришлось ехать к этой самой «прелестной пассии» за разъяснениями.
- И что?
- Очень просто. Дамочка долго краснела и мямлила. Потом созналась, что не могла по природе своей позволить в тот день пляжный отдых. А Вуд желал предаться самоанализу, помедитировать на природе…
- Он же книжку читал?!
- Так какую-то, способствующую ковырянию в собственном нутре.
- Браво, капитан, браво! Вот что значит своя агентурная сеть, безупречная логика и правильно задаваемые вопросы. Впрочем всех остальных хвалю за интуицию. Мы ведь с самого начала ставили под сомнение виновность экс-ведущего «Волшебного ларца». И подозревали, что улики против него тщательно сфабрикованы.
Партия «настольного тенниса» была исчерпана. Пришла пора обсудить, наконец, ставшую легендарной за последние дни личность госпожи Сыроежкиной. Слово опять взял капитан:
- Я с ней виделся. Официально. Нервничала заметно. Но про свое общение с Марией Алексеевной рассказала все тоже. Встретились случайно, в театре. Переговорили коротко, в фойе. Обменялись телефонами. Потом бывшая одноклассница позвонила, пригласила на вечер встречи выпускников, - Сыроежкина не смогла. Все. Да, еще спрашивал, кто с ней был в тот день в театре. Говорит, что уже не помнит. Обыкновенно, ее приглашает кто-то из поклонников. Ну и она, поскольку современные подмостки очень любит и уважает, соглашается. Получается «и нашим, и вашим». Почитатель телевизионного таланта счастлив, и дамочка дефицитненькую постановку на халяву узрит, - ни денег платить не надо, ни, что гораздо проблематичнее, о билетах договариваться… И еще, я навел справки, Елену Сыроежкину приглашают вести одну из новых программ на новом канале, возглавляемом Гридасовым. Странно, что ни сама Елена, ни Генрих Ильич об этом не сказали. Контракт, скорее всего, гораздо более выгодный, чем был у ведущей до сих пор. Иначе к чему бы соглашаться?! Что за программа – не известно. Вроде бы, театрализованная шоу-викторина. Не твоя ли Ольга, историческая?

От ухоженного причесона не осталось и следа. «Все-таки вредная вещь – привычка», - подумала Светлана Артемьевна.
«Если бы я стала его женой, - первым делом отучила бы засовывать пальцы в волосы, - размышляла Лобенко и про себя же добавила. – Впрочем, если бы он ту же манипуляцию стал проделывать не на своей, а на моей голове, - я бы была не против». Никто из присутствующих не понял, почему девушка так густо покраснела.

Продолжение.

Лицедейство и латунный кастет. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, сентябрь 1779 года.
Едва потухли одни свечи, тут же самым чудесным образом воспылали новые, никто не видел, чтобы слуги подносили к фитилю огонь. Прямо на полу импровизированной сцены маленькие огоньки  образовали собой три кабалистических знака: два наложенных друг на друга треугольника, образующих совместно шестиконечную звезду; крест и круг.
- Смотрите! Смотрите! Пламя вспыхнуло от одного только взгляда, - зашептал коротышка. Но соседи неодобрительно на него зашикали.
[Читать дальше...]Силуэт тем временем стал более отчетлив. Это был, несомненно, человек, несомненно, сам маг и волшебник, граф Калиостро, завернутый в лиловый шелковый плащ.
Калиостро скинул с головы капюшон, под ним оказалась белая чалма, усыпанная блестками. Из-под чалмы выглядывал гладкий широкий лоб, черные глаза, круглые дуги смоляных бровей, низко посаженный приплюснутый и, одновременно, как бы оттянутый за кончик вниз, нос, слегка кокетливые, с загнутыми вверх уголками, губы.
- Дамы и господа! Я рад приветствовать вас на магическом сеансе! – после этих слов он с минуту молчал, высверливая собравшихся взглядом. Вначале прошелся по передним рядам, потом добрался и до задних. На секунду задержал взор на Татьяне, у той мурашки пробежали по спине, и ноги непроизвольно дернулись, будто в судороге. На каком языке говорил великий маг, Татьяна так и не уразумела. Прохор тихонько, на самое ушко, переводил:
- Место нашей встречи выбрано не случайно. Сия ротонда расположена на пространстве, где встречаются четыре стихии: воздух, вода, земля и солнце, - четыре начала, создающие наш Единый мир и регулирующие в нем силы добра и зла. Этот остров хранит множество тайн. Здесь зарыт клад, спрятаны рукописи Соломона и саркофаг Гомера.
По зале пробежал шумок восторга. Все воззрились на Елагина, тот, впрочем, не выказал никаких эмоций.
Возможно, кому-то эти заявления и показались абсурдными, но люди сведущие помнили, историю девятилетней давности. В разгар войны с Турцией, в 1770-ом году, офицер Измайловского полка и любитель археологии Сергей Домашнев, на одном из островов Средиземного моря обнаружил гробницу. Разумеется, находку подняли на борт и привезли в Петербург. Домашнев подарил ее графу Александру Строганову. А граф при осмотре пошутил: «Уж не покоится ли тут сам Гомер?»
Саркофаг установили в саду Строгановского имения. С тех пор в Россейской столице в ходу были две притчи. Первая, будто в каменном гробу, возле пруда, на рукотворном холме, возведенном по приказу Александра Сергеевича, и впрямь нашел свое пристанище прах античного пиита. Вторая, что Домашнев привез на корабле не один, а два саркофага, и прах Гомера теперь также находится в Петербурге, но где именно, - великая тайна. Почему бы до кучи не быть здесь и рукописям Соломона? Ну, а уж клад на фоне подобных антиков выглядит даже несколько прозаично. Иными словами, Калиостро поверили.

- Я приоткрыл вам завесу тайны. Как знак, что я вам полностью и всецело доверяю. Но доверяете ли вы мне?
Собравшиеся очаровано смотревшие на кудесника, дружно закивали головами.
- Сегодня вы еще не единожды услышите и узрите то, что поразит ваше воображение. А для начала давайте прислушаемся к окружающим нас стихиям.  Слышите, как плещется вода о мыс?
Головы кивали уже менее активно. Согласие выражалось в затаенном дыхании, с оным сидящие в зале внимали плеску волн.
- Это ветер доносит до нас звуки. Видите его дуновение в трепетании пламени свечи?
И, будто бы по повелению мага, огоньки на полу дружно качнулись вправо, затем влево, пометались из стороны в сторону, и вновь замерли в вертикальном положении.
- Наш мир Един, а все его части, в том числе и люди, связаны друг с другом. В данном случае эта связь передается не только чрез воздух, но и чрез землю. Упритесь ногами в пол, ощущаете легкие содрогания?
Татьяне показалось, будто и впрямь в туфли пошли какие-то едва различимые толчки.
- Закройте глаза. Так ощущения усилятся.
Чудилось, будто она явственно зрит все, что находится под землей: фундамент ротонды, упирающиеся в него корни деревьев, таинственную пещеру, в которой почему-то светло, и оттого возможно разглядеть покрытый паутиной сундук, очевидно, с кладом, а на сундуке – пожелтевший свиток, очевидно, рукопись Соломона. Молнией взор переметнулся сквозь чернь почвы в другой конец острова. Там обозначился сырой и серый четырехугольный камень гробницы Гомера.
Маг тем временем продолжал:
- Для мысли человека нет преград. Она может воспарить в небе, опуститься на дно морское, пройти сквозь охваченный пламенем дом, или сквозь стену. Познание человека беспредельно, как безмерна стихия. И только мы сами его ограничиваем. Наука за последнее столетие сделала много открытий, - но все это лишь частные сведения. Полное, всеобъемлющее представление о жизни можно получить только на Востоке. Я был в Египте…

Татьяне показалось, что она на миг задремала, прямо с открытыми глазами, или, по крайней мере, отрешилась от происходящего. И наблюдала за всем со стороны, или даже свысока.
- Для Единого мира нет прошлого, нет будущего, мир велик и незыблем, - продолжал Калиостро. – Вы, конечно же знаете, что я могу предвидеть будущее. И желаете, чтобы я продемонстрировал сию способность. Что ж, извольте! Только мы усложним задачу. Я приглашаю одного из вас стать моим проводником в лабиринтах времени. Имеются желающие?
Желающих не было. И то верно, просто глазеть на его чудачества да волхвования все ж безопасней, нежели в них участвовать.
- Ну, что ж, тогда, по традиции, я выбираю самую юную и, соответственно, самую чистую душу. Молодой человек, позвольте! – и он указал на конопатого рыжеволосого паренька, что сопровождал Шварина. Паренек подошел к графу.
- Как вас зовут, юное созданье?
- Алексей.
- Встаньте вот сюда, Алексей, в центр огненного круга, - юноша повиновался и перешагнул через свечки. - Скажите, каким вам видится время?
- Никаким, оно ж не стол и не лавка!
- А образно? Ну, ежели, скажем, уподобить время некоему знаку, символу или фигуре?
- Тогда оно – поле без конца и края. Или, нет, лучше черта…
- Вы правы в одном, у времени нет конца и края, но оно отнюдь не поле, и не прямая линия, - он взял со стола маленький черный уголек, поднес его к лицу юноши, тот отстранился.- Не бойтесь, доверьтесь мне.
Калиостро начертил аккурат на лбу юноши крученую спираль.
- Вот, что такое время. Мы  с вами живем вот здесь, - он постучал угольком по самому центру спирали, паренек хихикнул. - Время вращается вокруг нас. Всегда. Оно вечно, - провел по периметру самого мелкого круга. – Мы живем вот так, пропускаем чрез себя время минута за минутой. А ведь можно шагнуть и поперек, по оси. Только не каждому это дано. Что ж, Алексей, вы готовы сделать шаг из одного витка времени в другой?
Юноша пожал плечами:
- Готов, - сказал он не совсем утвердительно.
- Сейчас я запишу на этом белом листе бумаги вопрос, ответ на который наш с вами проводник должен будет узреть в межвременном пространстве. Ваши предложения?
- Сколько я проживу на этом свете? - спросила пожилая дама.
-  Вмешается ли Россия в войну между Англией и Америкой? – выкрикнул некто из угла.
- Нет-нет! Для начала давайте совершим скачок не столь далеко, всего на один крохотный виточек, едва отделимый от центра, точки под названием «сейчас». Загадаем нечто, что будет возможно испытать немедля.
- Что произойдет в сией зале через четверть часа? - предложил граф Шварин.
- Никто не против? – спросил маг. Все согласились.
Калиостро записал вопрос на белом листке. Тут же скомкал его, бросил на серебряный поднос и лист загорелся (опять-таки, сам собою). Зал замер. В воздухе царила атмосфера восторженного ожидания. Лист корчился все боле и чернел. Когда пламя унялось, чародей размял выжженное руками, указательным пальцем провел по пеплу, затем велел Алексею вытянуть вперед руки ладошками вверх и начертал на них некие чернокнижные знаки. Издали было не видать, какие именно. Пробормотал нечто себе под нос, - даже Прохор не смог разобрать, - и с молодым человеком произошли загадочные перемены. Теперь он смотрел строго прямо пред собой. Его лицо стало каменным, взгляд остекленел, и только свечное пламя играло в зрачках.
- Милый юноша, что вы узрели?
Алексей заговорил каким-то неестественным, совершенно взрослым, мужицким, голосом:
- Взор мой обращен к даме, на оной черный капор и черное платье. Дама мертвенно бледна и не подает признаков жизни. В дверях – некий мужчина в темно-синем сюртуке и ярко-красном камзоле, обшитом по краям плотной золотой лентой, он спешно удирает.
- Убийца?!
- Один из нас убьет княгиню Гарину? – выкрикнули из зала.
В том, что Алексей описал именно ее, не было ни малейшего сомнения, Гарина одна из присутствующих носила траур. Сама княгиня побледнела тотчас, не дожидаясь роковой минуты.
- Ш-ш-ш! – Калиостро приложил палец к устам.- Не спешите делать выводы. Алексей, как выглядит убегающий человек?
Мальчик таким же монотонным голосом продолжил:
- Он в темно-синем сюртуке, надетом на ярко-красный камзол. Камзол отделан золотым галуном.
Зрители заозирались по сторонам, но так и не нашли человека с приметами.
- Позвольте мне уйти! – взмолилась княгиня Гарина.
Калиостро ответил витиевато:
- Вы вольны уйти из этой залы, или вовсе покинуть сей остров, но это не означает, что вы уйдете от судьбы. Доверьтесь мне, и, может статься, роковая минута превратится в минуту счастья.
Заявление мага княгиню не убедило, с решительным видом она двинулась к выходу.
- Останьтесь! – голос мага был уже не столь склоняющий, сколь требующий, - или вы не хотите узнать то, зачем сюда пришли?
Гарина остановилась.
- Я обещаю, вы получите ответ на свой вопрос.
Женщина вернулась в кресло.
- Итак, я возвращаюсь к вам, мой юный друг. Что вы видите сейчас?
- Туман мешает мне видеть. Очертания залы сокрылись в нем, не видать ни стен, ни людей, - никого.
Калиостро обернулся к зрителям:
- Я должен пояснить. Наш Единый мир состоит будто бы из множества миров, существующих в одно и тоже время, в одном и том же пространстве. Обычный человек их не зрит. Сия прерогатива дарована лишь избранным. Или же тем, кто временно пребывает в сомнамбулическом состоянии, как этот юноша. Туман – есть переход из одного мира в другой.
- Вижу. Туман рассеивается, - очень вовремя заговорил Алексей. – Но зала полупуста. В ней всего несколько человек. Все они одеты в белые балахоны. Все стоят. Трое – вот здесь, слева от меня, - и он не поворачивая головы, повел рукой, очерчивая место меж собой и магистром. - Остальные – в межрядье.
- Кто стоит подле вас?
- Один среднего роста, со светлым и добрым ликом. Волосы и борода орехового оттенка, выше висков - гладкие, а ниже – вьющиеся, более темные, разделены на прямой пробор.
- Сын божий, Иисус Христос, - пояснил Калиостро.
- Этот человек смотрит на другого, в больших летах, с оголенной головой, без волос вовсе. Губы поджаты. Глаза мелкие, круглые, сверлящие.
- Наместник Иудеи Понтий Пилат, - уже почти шепотом, словно боясь помешать видениям Алексея, молвил чародей. Дама во втором ряду вскрикнула. Тут же спохватилась и прикрыла рот одной рукой, другой же закрестилась, не проговаривая, а только шевеля посиневшими от перепуга губами:
- Господи, прости!
Юноша тем временем продолжал:
- На челе у третьего - лавровый венец. У него выдающийся подбородок, на лбу - продольные морщины, внизу щек – глубокие складки.
- Гай Юлий Цезарь. Спасибо, о духи великих, что посетили нас! Соблаговолите ли ныне удостоить нас беседой?
- После. Прежде то, о чем обещал! – голос мальчика снова изменился, но по-прежнему был мужским, по-прежнему взрослым.
- Тогда ответь, проводник, не зришь ли ты кого подле того места, где сидит дама в черном?
- Зрю. Юного отрока, белокурого и белого лицом. На виске - рассеченная рана.
Княгиня Гарина вцепилась в подлокотники кресла и вжалась в спинку так, словно силилась ее продавить.
- Нет ли у отрока иных приметных черт?
- Родинка размером с фасолину на шее…
Зал разом ахнул. А коротышка, который сидел перед Татьяной, вдруг выхватил из-под манжеты кружевной платок и замахал им перед носом. Платок, видать, был надушен, распространился пряный гвоздичный аромат.
Какое тут приличие?! Позабыв про данные Андрею да Прохору обещания, женщина наклонилась к соседу и попросила разъяснить всеобщую ажитацию. Тот, разумеется, обрадовался собственной востребованности. И растолковал, мол, белобрысый отрок – сын Гариной, убиенный месяц тому назад.
Изложить суть «странных обстоятельств» коротышка не успел. Княгиня Гарина взвизгнула, будто кто ущипнул ее за бок, подскочила на своем месте, закатила глаза и обмякла, - лицо бескровно, грудь не вздымается, - ни дать, ни взять покойница. Кто-то поднес к лицу зеркальце и объявил:
- Дышит. Дайте же сюда нюхательной соли!
В общей суматохе никто не обратил внимания на только что вошедшего человека, одетого в темно-синий сюртук и ярко-красный камзол, обшитый по краям плотной золотой лентой.
- Я сейчас принесу воды, - выкрикнул вошедший и опрометью бросился к двери. Тут уж в обморок упала еще парочка особо впечатлительных дам.
Княгиню привели в чувство. Дали ей принесенной мужчиной воды. Сам вновь прибывший с почетом был усажен в единственное пустующее кресло в первом ряду, по правую руку от графа Шварина.

Татьянин мозг окончательно переполнился впечатлениями. Она больше не могла воспринимать окружающую действительность. Впрочем, действительностью происходящее сиим вечером в ротонде Елагинского имения назвать было сложно. Это было чудо, волшебная феерия. Состоялось еще много чего невероятного. Трогательная беседа матери с погибшем сыном. Призрак через проводника доложил о своем загробном житье-бытье.
- Здесь все бело, и цветы диковинны, и нет печали…
- Должно быть, мальчик в раю! - прослезилась мамаша.
А вот имя убийцы отрок назвать отказался:
- Сами поймете, он будет наказан, не людьми, отцом нашим небесным.
Отвечали на вопросы собравшихся и великие духи Христа, Понтия Пилата, да Юлия Цезаря. Обещали, что Россия сохранит морской нейтралитет в англо-американском противостоянии, предрекли новую войну с Турцией за Крым и издание «жалованной грамоты», - дарующей дворянству свободу от податей и телесных наказаний.
По окончании спиритического сеанса Калиостро провел сеанс лекарский. Он спросил, не болит ли у кого в зале голова. Разумеется, таковые нашлись. Тогда он велел им про себя отвечать на задаваемые вопросы, и следовать, опять-таки в воображении, его указаниям:
- Закройте глаза и представьте, что в зале играет музыка. Вообразите вашу боль как некое облако… Какого оно цвета? А размера? Оно может поместиться в ведро? А в кадушку? В сундук? Ссильтесь и постарайтесь все ж запихнуть ненавистную в некий сосуд, явно для нее тесный… Накройте крышкой и бейте по крышке кулаком, всякий раз, когда боль будет высовываться! – кто-то вполне реально долбанул себя по коленке, граф предостерег. – Все действия, повторяю, следует совершать только в своей голове, в воображении. Теперь снова прислушайтесь. Музыка поменялась? Выпустите облако. Оно стало другим, не правда ли? Меньшим? Ручаюсь, что меньшим! И посветлело. Давайте заново прикинем его размер…
Фокус состоял в том, чтобы головную боль, вообразимую в виде облака, беспрестанно запихивать в тесную емкость и утрамбовывать там. С каждым разом она должна была становиться все меньше и меньше, потом и вовсе сойти на нет:
- Вы открываете крышку, а из сосуда появляется лишь маленькая дымка, оная немедля рассеивается…

У Татьяны голова не болела, но после магических манипуляций сознание явно прояснилось. Душа клокотала от радости. «Вернусь, буду всем в доме голову лечить, - вот подивятся!»

В конце сеанса Калиостро предложил купить у него эликсир молодости, оным он пользуется на протяжении всей своей жизни, и оный регулярно потребляет его драгоценная супруга. Для пущей убедительности моложавая Лоренца встала и поклонилась. Народ стал расходиться. Оставляя добровольные пожертвования на серебряном подносе, что держал стоявший при выходе лакей. Поскольку все находились под сильным впечатлением, не скупились. Да и как поскупишься, шандалы вдоль стен были вновь зажжены и гости с нескрываемым интересом разглядывали, кто что кладет. Средь монет лежала и одна ассигнация на 25 рублей. Уж неизвестно, кто ее пожертвовал, один человек или несколько.
Как раз в тот момент, когда Татьяна положила на поднос пару медных рублей, рядом с ней возник граф Шварин, метнул какую-то мелочь в общую кучу, а сам впился глазами в руку женщины:
- Экое чудесное творенье у вас на пальчике. Простите мою нескромность, но я готов биться об заклад, изумруд был увеличен в размере нашим несравненным магистром…
Женщине, разумеется, подобное предположение польстило. Окончательно отринув все давешние обещания помалкивать, она вступила с графом в диалог:
- Неправда ваша. Этот перстень именно с таким камнем мне сама императрица пожаловала.
Прохор ткнул мать локтем в бок. Но увести не успел, его отвлек тот самый мужчина в темно-синем сюртуке, появление которого в зале было предсказано.
- О, так вы можете попросить господина Калиостро, и камень возрастет еще в несколько раз. Вы ничем не рискуете! Граф делает это совершенно бесплатно! Правда, - Шварин замялся, - желающих много. Но магистр ко мне благоволит, я договорюсь, - и совсем доверительно добавил. - Знаете, он дал согласие погостить пару месяцев в моем Московском имении, ежели бы вы отдали мне сейчас сей перстень… Только представьте, ваш изумруд теперь размером с ягоду, а будет – с яблоко… - глаза «доброхота» горели, казалось, они сами вот-вот взорвутся и вспучатся, если уж не до величины яблока, то по крайней мере до сливы.
Татьяна застыла в нерешительности. С одной стороны, к чему ей такой большой камень, не то что на палец, на шею не наденешь. С другой, все ж, изумруд! И надевать не надобно, можно просто любоваться. Это ж целое состояние!
- Даже в сокровищнице самой Екатерины Алексеевны такого огромного изумруда не отыщется, - Илья Осипович жаждал подтолкнуть собеседницу к согласию, а вышло наоборот. Обладательница вожделенного перстня вдруг вспомнила, что сей презент ей как раз императрица и поднесла. «Негоже будет, с подарком-то расстаться, да еще взамен оного возыметь камень столь великий, что та же Катерина Алексеевна обзавидуется!» Татьяна по-прежнему относилась к государыне как к своей заочной подруге. Хотя уж много лет не пользовалась ее милостью.
- Нет, уж, простите, не согласна я! Мне не цена камня, а сам перстень дорог.
Шварин извинился за беспокойство и откланялся. Татьяна оглянулась. Гости все разошлись. Прохора тоже не было видно. Решила, что тот дожидается мать в карете, и вышла на воздух.
На улице было темно, холодно и сыро. К Ротонде тянулась совсем узкая дорожка, лошади по ней не могли проехать. До экипажа нужно было немного пройти пешком. Татьяна поежилась, поискала глазами хоть какого, пусть случайного, спутника. И заметила впереди мужчину. Кто это не разобрала, но пустилась вдогонку.
Парик как у всех, с белой косичкой. Припадает на правую ногу. Что-то Татьяна не помнит, чтобы кто-то входил в залу, или выходил из нее, прихрамывая. Однако где-то эта походка ей уже встречалась…
Боже! Да точно так хромал вышедший из леса силуэт, зарезавший пруссака Арнольда, когда она пыталась бежать в Тюрингию. Не успела женщина испугаться, прохожий развернулся. В его руке сверкнуло что-то желтое, металлическое…  Больше она ничего не помнила.


Продолжение.

Родительский допрос. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Москва, август 2000-го года.
- Уно-уно-уно, ун-моменто! – завывали Фарада с Абдуловым.
«Формула Любви» был одним из самых любимых фильмов у Светланы Артемьевны. На экране Александра Захарова зыркала глазищами по сторонам, изображала «Амор».
Мария Алексеевна и Станислав Евсеевич сидели на полужестком угловом диванчике, запершись на кухне, и смотрели телевизор. Сын Сережка недавно вернулся со студенческой практики и решил устроить дома небольшую «тусню» а ля «Прощай лето, здравствуй … , новый курс!» В его лексиконе между словами «здравствуй» и «новый» присутствовало еще одно, на жаргоне означавшее «седалище», но родителям оно названо не было.
[Читать дальше...]Дверь скрипнула, на кухню вместе с ритмичными ударами   многопудового металла прорвался наследник. Он старался держаться ровно и говорить четко:
- Предки, а вам погулять не надо?
Открыл дверцу холодильника, вытащил еще одну упаковку пива. Ответа так и не последовало.
А что тут ответишь. Предлагала ведь Мария Алексеевна оставить их с мужем в покое и отправиться всем молодым в загородный дом. Но Сережка ни в какую. Говорит, итак собрать всех трудно, за лето отвыкли друг от друга. За пятьдесят километров на электричке никто не потянется. А на машинах… Это тогда кому-то утром не похмеляться, - кто ж на себя такую обузу взвалит?!
Откровенность отпрыска, который в нынешнем странном году с тремя нулями вдруг начал громко заявлять о своем взрослении, поначалу повергла в шок. Супруг с перепуга даже предложил самим уехать на дачу. Но мудрая и властная женушка возразила:
- Нечего прихотям потворствовать! Иначе через пару лет окончательно на голову сядет.
Сговорились даже принять участие во всеобщем веселье. Пивка с молодежью попить, поболтать… «Скосить за корешей», - так или примерно так сказал бы, наверное, Сережка.
Но «косить» расхотелось сразу же, как только первые визитеры переступили порог. Нет-нет, сережек (экая омонимия с прозванием единственного дитяти) в носу да пупках и радужных ирокезов не наблюдалось. Все были скромные, вежливые: здоровались, вытаскивали из пакетов принесенные к столу бутыли да салаты. С удовольствием разглядывали картины на стенах и сами, первые, завели с «предками» беседу о Гумилеве. Именно эта тактичность, да сдержанность и навеяла на Чижовых-старших неимоверную скуку. Ушли на кухню, включили телевизор и закрыли дверь. Уж о чем, о чем, а о Гумилеве им говорить со студентами совершенно не хотелось.

- А ты знаешь, Калиостро ведь на самом деле приезжал в Россию. Я на днях Светлане Артемьевне звонила, - сообщила Мария Алексеевна мужу, когда «Формулу любви» прервали на рекламную паузу. – А той, в свою очередь, звонил Валентин Николаевич. Он уже вернулся в Петербург и сразу же, как эксперт, угодил на раскопки. Его вызвали в бывшее имение попечителя императорских театров Елагина, теперь там расположен Центральный парк культуры и отдыха. Живописнейшее место. Остров, высоченные лиственницы.
- Ну, что ты мне рассказываешь, - перебил супруг, - я ж был в этом Це-Пэ-Ка-О. Там офис Попова, что оценкой предприятий занимается.
- А, точно, ты рассказывал про Попова. А историю парка знаешь?
Чижов-старший пожал плечами:
- Откуда ж!
Мария Алксеевна достала из хлебницы сдобу с курагой и начала кромсать огромным ножом.
- Так вот. В начале девятнадцатого века это место выкупил сам император, Александр I, для своей матери, императрицы Марии Федоровны. Старенькая она уже была, трудно выезжать в загородную резиденцию. А на острове, средь природы, находила отдохновение.  Именно для нее в 1822 году на восточной стороне был сооружен «Павильон под флагом». Видел его?
- Видел. И даже знаю, что назван он так, потому что при встрече высоких гостей над куполом павильона поднимали Андреевский стяг. А у тебя-то откуда познания?
- Так Светлана Артемьевна хвасталась новой работой своего друга, как всегда с историческими ремарками… - Мария Алексеевна тяжело поднялась с диванчика, подошла к плите, зажгла конфорку и подвинула на нее чайник. - Но до сих пор никто даже не предполагал, что на месте павильона раньше существовало иное строение.
Снова громкая музыка и Сережка, просочившийся в дверь:
- Мам-пап, у нас хавка закончилась, я возьму помидорчиков-огурчиков…
- Давай порежу, салатик сделаю, - предложила хозяйка. Но сын скорчил гримасу:
- Да, ну, так слопаем, - вытащил овощи из холодильника вместе с лотком и скрылся.
- Сережа! Сережа! А помыть? – пыталась кричать ему вдогонку мать. Да где там! Разве этакий регтайм перешибешь?!
- У них в желудках уже все проспиртовано, - любая бацилла помрет, - пытался утешить супругу Станислав Евсеевич. – Да и не покупные овощи-то, с собственной грядки, - не страшно. Давай, лучше рассказывай дальше про раскопки в Питерском парке.
Никогда прежде Чижов-старший не интересовался так живо «культурными новостями». Давно закончилась рекламная пауза. По телевизору снова пошел любимый фильм. Но смотреть его как-то расхотелось.
- Ну… Имение то, вернее, здание, ну, «Флигель под флагом», - все же Мария Алексеевна была несколько растеряна и расстроена, даже немного жалела, что отговорила мужа от поездки на дачу. – Короче, под флигелем раскопали старый фундамент, похоже, на том месте прежде стояло нечто типа ротонды, такого круглого павильона с колоннами. До сих пор под фундаментом сохранился подвал. И Валентину Николаевичу посчастливилось быть одним из первых, кого в этот подвал впустили.
- А там - скелеты и крысы, - пытался разрядить обстановку супруг. Засвистел чайник. Мария Алексеевна выключила газ, долила кипяток в заварку.
- Да, нет. Там, среди пыли и обвалившихся камней - старинные сосуды и латунный кастет. Светлана Артемьевна говорит, что Старков даже слезу пустил, когда их увидел. Представь только, он прикоснулся к предметам, к которым до него никто не дотрагивался больше двух столетий, с Екатерининских времен практически.
- А наша мисс Марпл сама видела, как Валентин Николаевич плакал?
- Нет, но слышала, как дрожал его голос во время рассказа.
Кажется, обстановка была несколько разряжена. И, возможно, жизнь предков вошла бы в свое обычное русло, если бы  не очередной инцидент.
На кухне было душно и Станислав Евсеевич распахнул окно не чуть-чуть, вертикально, а на весь позволяемый фрамугой горизонтальный угол. Рядом с кухней находилась большая комната и балкон, куда гости выходили курить. И вот с этого самого балкона послышались два девичьих голоса:
- Свет, ну, не думаю я, что у Мишки роман с Сыроежкиной. Сколько ему лет, и сколько ей! Она ж ему  в матери годится!
Чижовы замерли. Мария Алексеевна застыла с горячим чайником в руках, супруг ее и вовсе прислонился к подоконнику, чтобы четче все слышать.
- А почему он тогда от меня бегает, почему сегодня на вечеринку не пришел?
- Ты знаешь, мне кажется он не от тебя, а от Сережки бегает, что-то там у них произошло, похоже, еще весной, или даже зимой. Как раз тогда, когда Сыроежкина прислала человека к нам курс, чтобы отобрал студентов на съемки.
- А ты была на тех съемках, ну, когда Мишка с ней познакомился?
- Была. Там предлагали всем высказаться по вопросу оттока молодых специалистов за границу, - повисла пауза, видимо, дамочка затягивалась сигаретой. - Мы еще удивились, зачем младшекурсников набирать на такую тему? Ведь логичнее было бы выпускников. Верно?
- Верно!
- Ну, вот! Мишка чаще других реплики вставлял. Если честно, всякую чушь порол. После съемок к нему подошел редактор программы и сказал, что с ним желает переговорить сама мадам Сыроежкина. Все, больше ничего не знаю.

- Сына, сынуля! – завопила Мария Алексеевна, да так истошно, что девчонки шуганулись с балкона в комнату, а Сережка услыхал вопль даже через долбящую музыку.
- Ма, ты че! Ну, дай повеселиться! Че опять не так?
- Серега, ты  с кем-нибудь из друзей о бабушкином дневнике, или о перстне с изумрудом, о Николае Городце, говорил? – задал вопрос отец.
- Родичи, вы тут, на кухне, угорели, что ль? Да кому бабкин дневник интересен?! Мы там девчонок кадрим, так сказать о будущем думаем, а не в прошлом копаемся, не генеалогическое древо исследуем.
Сережка схватил из стоявшей на столе хрустальной вазочки пряник и откусил.
- Спасибо, чаю не надо, - попытался он съерничать. Но по лицу  родителей стало понятно, что те чай предлагать не собираются, и шутить тоже не будут.
- Ты нас не правильно понял, сынок, - вступила в беседу Мария Алексеевна. – Не сейчас. А когда-либо. Может быть, зимой. Или весной…
- Да очень мне надо было об этом говорить!
Чижов-старший взял сына за плечи, подтолкнул к угловому диванчику и насильно усадил. Тот уже начал раздражаться:
- Ни с кем я не говорил, - с мольбой смотрел он на отца.
- А на какие такие съемки к Елене Сыроежкиной вас приглашали и когда?
Сережка удивился вопросу, но ответить решил прямо и подробно. Понял, иначе «черепа» от него не отстанут.
- Ладно, ма, па! Тогда, наливайте чаю. («Все ж нехорошо разговаривать с родителями, когда от тебя разит пивом, авось крепкая заварка слегка протрезвит голову и перебьет хмельной дух»)

И Сережка рассказал.
В конце минувшей зимы к ним на факультет действительно приходили представители утренней программы, на которой работает Елена Сыроежкина. Раздали анкеты и потом, по результатам их заполнения, отобрали десять человек, которых и пригласили на запись передачи. Точнее, пятнадцать человек, из расчета, что кто-то может не прийти. Сережка попал в группу, но он-то как раз и прогулял ответственное мероприятие.
- А ты разве не помнишь, я же тебе говорила, что Лена Сыроежкина моя бывшая одноклассница… - непонятно к чему вставила мать.
- Ма, я, конечно, пьян слегка, но не настолько, чтоб память отшибло! Помню! Как не помнить?! Ну, так что с того? Обязан был явиться пред ея светлые очи в обязательном порядке?! Ну не захотел я сниматься…
- Нет! Не обязан был, - даже как-то растерялась мамаша.
-  Кстати, она, видимо, об этом, ну, что я твой сын, тоже помнила. Ребята утверждают, спрашивала обо мне.
Мария Алексеевна и Станислав Евсеевич переглянулись.
- Ты говорила Лене, где Сергей учится? – теперь уже допрос был перенесен с сына на супругу.
- Не помню я, - пожала та плечами. – Наверное, говорила, как сыном-то не похвастаться.
- А правда, что у Мишки, друга твоего, с этой Сыроежкиной роман? – снова спросил Чижов Чижова.
- Ну, что-то типа того, а вы собрались привлекать полицию нравов?
- Да не до нравов нам! Последний вопрос, сын. Не расспрашивал ли Мишка тебя про бабушкин дневник, мол, где лежит, в коттедже или в городской квартире?
- Ой, да не помню я, пап!
- Отвечай! – тряхнул его за плечи грозный батяня.
- Ну, - он потупил взгляд. – Было что-то такое. Мельком. Подробности…
- Давай-давай, напрягай извилины, - снова затряс за плечи. Марии Алексеевне такой способ выколачивания информации показался даже несколько антипедагогичным.
- Как-то так к слову пришлось. Мы говорили о занудстве предков, - тут он спохватился. – Ну, то есть, обсуждали, у кого из знакомых слишком вредные родители. Вы у меня, разумеется, не такие!
- Зато ты у нас подлиза, хитрец и трепло! – перебил сына папаша. Жена одернула его за локоть, мол, потише, не наезжай на ребенка. – Ладно, давай без этих лакейских изворотов.
- Ну, тогда, вкратце, вот. Мишка рассказал мне, что его дед заставлял спать даже зимой всегда с раскрытой форточкой, за двойки из школы велел драить толчок, а за пятерки принуждал свою бабку печь внуку плюшки. Я в ответ рассказал, какая у нас была бабуля, как она читала дневник. И что никому не разрешалось во время этого чтения выходить из комнаты, жевать или разговаривать. Ну и, само собой как-то получилось, что я упомянул, что тетрадочка сия заветная до сих пор в ящике письменного стола валяется.
- Точно сам сказал, или все же Мишка спросил? – желала уточнить Чижова-старшая.
- Может, и Мишка спрашивал. Ма! Я теперь не помню, дословно-то…
- А верно, что Мишка, когда с Сыроежкиной спу… познакомился, дружить с тобой перестал? Кстати, ты ему говорил, что она мамина одноклассница?
-  Говорил. Наверное, на то и обиделся. Даже не разозлился, а конфузливый какой-то стал. И дружбу мы не бросали, просто встречаемся реже. Видишь, перестал на общие наши тусни приходить. Думаю, ему просто не до того, или слегка неловко. Ну, все вопросы, товарищи штандартенфюреры?
И парень, наконец, был выпущен из цепких родительских рук.

Х Х Х Х Х
Невиновность Саши Вуда была практически доказана. Даже кунштюк с приметной шапкой стал понятен. Чтобы подставить бедолагу, на время изъяли головной убор из шкафчика в его кабинете. Сашка припомнил что-то такое. Вначале, мол, не мог найти, ушел домой без «ушанки», а на следующий день обнаружил ее на видном месте. Раньше бы его словам никто не поверил, а теперь, когда открылись и иные обстоятельства подтасовки улик… Эта шапка была у них как запасной вариант, если кто из местных все же обратит внимание на дорогую иномарку у подъезда… И ведь верно, Лаврон обратил. Только никто не предполагал, что буквально через несколько дней с хозяином шикарного авто, Генеральным директором «Картопака», произойдет скандальная история и гос.номер попадет в газеты.
Экс-ведущего к нежнейшему ликованию Юлечки, выпустили на свободу.
Елена Сыроежкина созналась, что через друга Сережки Чижова Михаила пыталась разузнать кое-что о семье бывшей одноклассницы, но то, что передавала информацию третьему лицу, отрицала.
«Интересно было, все ж дружили когда-то… Какие тут могут быть претензии. Почему напрямую не позвонила, да дела как-то, да и не совсем ловко. Стыдно, знаете, как-то показывать, что, несмотря на свою популярность, ты весьма и весьма одинока,» - тут она даже слезу пустить попыталась.
Ее действительно пригласили вести историческую викторину, придуманную Лобенко. Что Ольгу, да и всю честную компанию, разумеется, опечалило. Надежда на новую творческую работу, связанную с ее исконной профессией, с актерским мастерством, издохла как старый больной пес.

«1 сентября, 2000-го года.
Опечалена я, что так получилось или нет? Конечно, мне жаль. И когда я откликнулась на предложение Гридасова сгенерировать идеи новых программ, и когда писала предложения по «пилотному» выпуску исторической викторины, я, разумеется, везде ставила «ведущий» мужского рода, а в скобках дописывала «ая». Но в душе-то предполагала, точнее, нет, не «предполагала», а лелеяла надежду, что это будет именно «ведущая», еще точнее, что это буду именно я.
Ощущение, будто мне предложили конфету, а когда я развернула яркий блестящий фантик, то обнаружила, что внутри ничего нет. Очередная бутафорская коробка из «Волшебного ларца». Зрителям втолковывается, что там ценный приз, а на самом деле… Но в «Ларце» этот приз все же выдавался, хотя и свершено не празднично, со склада, с оформлением кучи бумаг… Мне же не досталось ничего. Авторство и редакторство не в счет. Такая же рутина, что и с бывшим администрированием. Зарплата повыше, голова занята больше. Но я ведь не об этом мечтала, не для этого в телецентр пришла…
С другой стороны, мне ничего наверняка и не обещалось. Эх, сама дура, надо было открыто переговорить с Гридасовым. Ведь, видно же, человек проявляет ко мне интерес, стало быть, прислушался бы к просьбе. Да и любой психолог скажет, что о своих стремлениях в плане карьеры нужно заявлять открыто и смело, иначе начальство решит, что вы слишком инертны. Кто первее, тот и правее. »

Ольга писала эти строки на работе. Все коллеги уже разошлись по домам. В последнее время она привыкла засиживаться в Останкино подолгу. Куски сочиненного без труда переправляла домой по электронной почте. На рабочем агрегате никаких записей не хранила. И «фанатик» бродит где-то рядом, и сотрудникам лишние подробности знать ни к чему. Как минимум, компьютерщики имели возможность залезть в ее святая святых, как максимум, - любой, кому стало бы любопытно, и кто проник бы в кабинет. Пароли заводить у них было не принято, рабочая информация могла понадобиться коллегам и в момент отсутствия сотрудника.
Небольшой, в сердцах написанный текст был скопирован и отправлен. Она зачем-то открыла оригинальный файл, прежде чем его уничтожить. Снова вчиталась в строчки. В это время дверь кабинета распахнулась. Вошел Генрих Ильич Гридасов с огромным букетом красных роз в руках.
- Оленька, это вам! - сказал он, плюхнув презент прямо на клавиатуру.
Неизвестно, от чего она растревожилась больше, от того ли, что букет продавит и заставит сработать совершенно неожиданные клавиши, от того ли, что Гридасов изловчится прочесть сейчас строки из дневника, или же от предчувствия некоего важного разговора.

- Оленька, не пугайтесь! - Генрих Ильич был как всегда элегантен, но нынче почему-то весьма демократичен. Вместо обычного для него костюма с галстуком, - махровый джемпер цвета кофе с молоком и слоновой кости рубашка. С одной стороны, добродушный, мягкий образ. С другой – слишком карамельный. Просто Сахар Медович какой-то. С головой тоже что-то было не так. Коротко, похоже совсем недавно, и ровно выстриженный ежик, - и на макушке, и на подбородке. Пахнет парфюмом с нотками бергамота.
- У меня к вам разговор…
«Ну, что я говорила, точнее, думала».
– Очень важный!
«А то по цветам не понятно».
– Но об этом позже, в ресторации. Мы с вами едем сегодня ужинать.
«Вот нахал! А согласия дамы не хочет спросить?»
– Если, конечно, вы не возражаете…
«Ну, ладно, уже лучше. Стоило бы отказаться, устала, да и вид не самый праздничный. Но… с другой стороны, приватная беседа с Генрихом Ильичем ей сейчас как нельзя кстати.»
Ответила согласием:
- Хорошо. Только цветы в вазу поставлю. Хотя, нет. Лучше возьму с собой.
«Этакая громадина не останется незамеченной в кабинете. Завтра все задолбают вопросом, от кого да по какому поводу. Что отвечать?»

В машине молчали. Исключительно потому, что Ольга боялась предстоящей беседы и очень не хотела начинать ее при посторонних, а именно при водителе.
Она уже решила для себя, что, о чем бы ни завел речь ее нынешний шеф, обязательно коснется карьерного вопроса. Поинтересуется, почему он пригласил на роль ведущей Сыроежкину, и почему не обсудил это решение ни с кем из рабочей группы. А, если повезет, то после бокала вина, или что там будет, спросит не примерял ли ненароком роль шоумена в исторической викторине на нее, на Ольгу, и что по этому поводу думает.

Ресторан был японским. Но каким-то нетипичным для подобных заведений. Ольга привыкла, что Ниппон – это ярко-оранжевый круг солнца, синие кимоно и суровая самурайская символика. Здесь все было бежевым: ореховая мебель, соломенные икебаны, панно с песочными дюнами за стеклом и солнечный паркет. Она в бордовом джемпере и черной юбке не вписывалась. Хорошо еще ярко-алый букет оставила в машине. Зато Гридасов гармонировал со всем этим интерьером как нельзя лучше. Специально, наверное, подбирал.
Девушка ожидала, что и официантка выплывет с русой косой до пояса да конопушками на носу. Но пришел паренек, действительно узкоглазенький и со смоляными волосами, впрочем, желтизны его лица, льняных кимоно и хакамы было вполне достаточно для соответствия общему убранству.

Меню предлагалось как восточное, так и европейское. Ольга Лобенко в последнее время очень уставшая от всевозможных неловких ситуаций, к которым относила и это непонятное свидание, предпочла не путаться в языколомных названиях блюд и не конфузиться с палочками. Заказала себе лангет со спаржей и апельсиновый свежевыжатый сок. Гридасов нимало не смутился тем, что выбрал блюдо из иного, нежели спутница, меню, а чтобы не обмишулиться с прочтением просто ткнул пальцем в нужную строчку.
- Итак, Генрих Ильич, не интригуйте. Что у вас за разговор? Да еще с цветами! Надеюсь, вы не предложение делать мне собрались.
Ольга, сама не знает почему, пошла в атаку.
Конечно, нельзя сказать, чтобы она была настолько непрозорлива, чтобы до сих пор не разглядела отнюдь не деловой интерес Генриха Ильича к собственной персоне. А коли разглядела, то, понятно, и роль невесты начальника на себя примеряла. И что? Коробило, естественно. Слишком неживой он был, слишком манерный. Может быть, дело в возрасте?
Она не раз сама себя спрашивала, почему позволяет ему провожать. Почему принимает его ухаживания? Любви, безусловно, не присутствовало. Проверяла: представляла, что он не богатый начальник, а простой мужичонка…  И что? Погнала бы от себя взашей! А так…
Это «а так…» ее и смущало. Получалось: у него к ней чувство, а у нее к нему – корысть. Стыдно? Еще бы!

На штурм прямым вопросом он отреагировал весьма благодушно:
- Хе-хе! И не надейтесь, именно предложение.
- Деловое?
- Нет, личное…
Официант принес лангет и  лапшу в плошечке. Надо признать, ее кавалер довольно ловко начал орудовать палочками.
Оба принялись жевать. Повисла пауза.
- М-м-м… - Гридасов подтянул губами длинную макаронину, то и дело норовившую зацепиться за бороду. – А напитки-то… Минералку заказали, а про вино забыли.
Сделал знак псевдо-японцу в юбке и опять обратился к компаньонке:
- Вино?
- На ваше усмотрение.
Он снова ткнул в меню, не произнося ни слова.
- Ольга Валерьевна! Оленька! Ну вы же не глупая девушка. Прекрасно понимаете, я не молод, одинок… - Генрих Ильич расхохотался. – Напоминает мелодраму советских времен. Не хватает только рабочей атмосферы… Отсвета мартеновской печи или вязальщиц снопов на заднем плане. Впрочем, эти вот пучки высохшей травы, претендующие на икебаны, вполне за снопы и сойдут. А вместо мартена… Можно попросить зажечь свечу.
Мужчина сказал это настолько просто и мягко, что Ольге даже захотелось оттянуть предметный разговор, чтобы не портить человеку настроение так сразу.
- Не надо свечку, Генрих Ильич…
- А просто Генрих еще нельзя? Кажется, уже достаточно для того знакомы.
- Хорошо, Генрих! Уф! Честно? Мне ваше…
- Твое. О! И вино несут!
Официант хотел плеснуть в рюмку, для пробы, но Гридасов его остановил:
- Нет-нет, не надо, разливайте сразу по обоим бокалам. Нам не терпится выпить на «брудершафт». Так ведь, Оленька?
Девушка кивнула. Псевдо-японец разлил, снял белой накрахмаленной салфеткой багровую каплю с горлышка и удалился. Они переплели руки, пригубили. Кавалер вытянул уста, дама подставила щечку.
- Ну, уж тогда давай буду называть тебя Гешей. Идет?
- Идет!
- Геш, я ж про тебя ничего не знаю, - разговор как-то сразу стал проще.- Откуда родом? Был ли женат? Есть ли дети?
- Ну, давай начнем с простейшего. Я старше тебя аккурат на двадцать лет. И встречный вопрос: тебя это не пугает?
Ольга почувствовала, что зубы начали крепко сжиматься, как бы припечатывая верхнюю челюсть к нижней, - верный признак, - она уже слегка одурманена алкоголем. На следующем этапе по телу должна пробежать стая мурашек, потом смешки сделаются протяжнее, потом поникнет осанка. Ну, а дальше… Дальше она позволяла себе заходить, точнее будет сказать, запивать в исключительных случаях: попранная гордость, дезориентация в жизненном пространстве, падение самооценки с Останкинской телебашни… Сегодняшнее рандеву «исключительным случаем» девушка не считала. Не потянет даже на «поникшую осанку», максимум, что можно допустить, так это «стаю мурашек».
- Знаешь, мне кажется, это Генрих Ильич старше меня на двадцать лет. А Геша – значительно моложе.
Гридасов хмыкнул себе под нос.
- Ну, коли так, могу обязаться даже бороду сбрить.
- Совершенно ни к чему.
- Дальше по списку. Женат не был. Детей, соответственно, тоже нет.
- Почему же «соответственно»? – Ольга разошлась. – Одно другому не мешает.
- И тем не менее. Коренной москвич.
Вроде бы больше говорили, да и времени, вроде бы, прошло не слишком много. А блюда оказались пусты. Заказали десерт. Ольга ненадолго вышла. Вернулась. Бокал снова наполнен вином. Выпили за молодость.
- Геш, скажи честно, почему пригласил на роль ведущей Сыроежкину? Почему мне это место не предложил? Неужели не чувствовал, что хотела бы?
Он откинулся на спинку стула.
- Чувствовал. Но и о своих личных планах насчет тебя помнил, что сказали бы коллеги? Карьера через…
Он пытался подобрать нужное слово. Но… «постель» вставлять было слишком рано, а другие как-то не подходили, - фразеологизм все-таки.
- Экий прыткий, - Ольга даже пристукнула кулачишкой по столу. И заметила, что стая мурашек как-то пролетела мимо, а вместо затяжного хихиканья, у нее уже начал заплетаться язык. – Во-первых, у нас еще ничего не было. Во-вторых, ты что серьезно решился предлагать мне сегодня руку и сердце?
Гридасов взял салфетку, аккуратно промокнул уголки губ.
- Я, конечно, кажусь архаичным ископаемым. Но все ж не настолько глуп, чтобы не понимать, что нынешние свадьбы делаются не после благословения папеньки с маменькой, а после того, как молодые… Кхм! Ну, как любящие друг друга люди, поживут некоторое время вместе.
«Вон куда загнул! Переспать, стало быть, для начала зовет, а не в загс…» И она начала силиться сказать что-нибудь этакое, чтобы снова растянуть столь внезапно сократившуюся дистанцию между ними. Но не выговорила ни слова. Икебана в вазе пошатнулась, Лобенко протянула руку, чтобы ее подхватить, - рука безвольно упала на коленку, но и ваза не разбилась. Песок под стеклом на панно завертелся, будто подхваченный вихрем, за ним закружилась и вся зала…

 Х Х Х Х Х
Что же у Оленьки телефон не отвечает? Светлана Артемьевна не на шутку беспокоилась. Не радовал даже долгожданный звонок из Питера, от Валентина Николаевича.
Тот не объявлялся довольно давно. Позвонил специально, чтобы доложить о своей экспертной работе в бывшей Елагинской усадьбе:
- Разумеется, я пошел рыться в архивах, - хвастался Старков. -И знаете, похоже, эта ротонда служила для всевозможных полулегальных сборищ. Скорее всего, именно здесь собирались масоны, которых взял под свое крыло Елагин. А еще я обнаружил сведения, что именно в этом месте в 1779 году проводил «Сеанс белой и черной магии» величайший авантюрист граф Калиостро. Как вам находочка?»

Продолжение.

Масоны и ревность. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, сентябрь 1779-го года.
Татьяна лежала в постели с перевязанной головой. Перед нею сидела на табурете Глафира, в руках та держала миску с бульоном.
- Я подую, подую, голубушка, чтоб не обвариться. Вот. На, кушай! Куриный-то бульончик, наваристый! Курочка была добрая, как от матушки Екатерины, помнишь, ты рассказывала, что у ней на поварне все птицы раскормленные…
Та кивнула.
В дверь заглянул Мануэль.
- Барин приехал, справляются, не спит ли Татьяна. Так я пойду скажу, что не спит, что можно зайти.
- Скажи-скажи!

[Читать дальше...]Своих детей у Глафиры не было. Хотя мужики красавицу лаской не обделяли. Взять для примера того же Арнольда, гостившего у садовника. Мануэль держался отстраненно. Но то при Андрее, да при Татьяне. А Прохор, еще маленький был, как-то сказывал, что выбегал Мануэль утром не из своей комнаты, а из Глафириной каморки… Ну, не дал Бог женщине детишек, так уж распорядился.
Когда Анклебер привез в дом одиннадцатилетнего Прохора, Глафира воспряла духом. Стала готовить жидкие каши, приучила мальчика к чистому белью, играла с ним в разные игрушки… Но Прохор быстро вырос.
Боле никто в ее заботе не нуждался. И вот подвернулся новый случай побыть на няньках. Конечно, не приведи господь, лучше б этого эпизода вообще не было. «Едва Татьяну не угробили, окаянные!» К  «окаянным», помимо напавшего в парке мужика, в сердцах Глафира отнесла и своего любимчика Прохора. Это ж надо, бросить мать одну в чужом доме. Ну и что, что его позвал кто-то для разговора. Надо было сказать: «Стой тут, никуда не уходи!» Татьяна, она ж как дитя неразумное, за ней глаз да глаз нужен…
Вот Глафира и относилась к ней теперь, как к дитяти: кормила с ложечки, сказки на ночь рассказывала, помогала менять ночнушку на свежую…

Прохора она тоже, как малышонка, отчитала. А тот, нет, чтобы ногой топнуть. «Кто здесь барский сын!» Глаза потупил, полный отчет представил:
- И сам, - говорит, - не пойму как так вышло. Я ведь за матерью неотступно следил. Думал, отойду в сторонку, но глаз не спущу, тем более, Шварин к ее перстню явно подбирался…
- Это каким таким разговором мужик тот тебя увлек, что ты про все на свете забыл?
- Представился Борисом Черняковым, отцом того конопатого паренька, что «проводником» сделался. Говорит, «вы такой молодой, при даме в возрасте, наверное, тоже эликсир графа Калиостро потребляете?» Я ему отвечаю, мол, то матушка моя. А он, будто не слышит. «Скажите, - задает новый вопрос, - эликсир только старение останавливает, али может повернуть время вспять? Тут уж я не выдержал. Да не пил я никакого эликсира, говорю. Мне только двадцать пять годков еще! Пока я все растолковывал, матушку-то из вида и выпустил. Кто ж мог подумать, что она в такую темень одна на улицу выскочит. Смотрю - нет ее, с Черняковым распрощался, и в парк. Слышу шорох в кустах, а потом все стихло.
- Ох! – схватилась за сердце Глафира. – На мгновенье бы опоздал, неизвестно, осталась бы в живых наша краля, али нет. А кто хоть напал на нее? Не приметил?
- Как же приметить, бандит дал деру, даром что хромой, я уж и догонять не стал, нужно было матушке срочно помогать.
- Охо-хо-хо-шеньки! Горемычная моя, Татьянушка! Может, снасиловать разбойник хотел, а, может, ограбить, одета-то она была вона как шикарно!
- Может и ограбить, к счастью, не успел! Перстень на суставе застрял. Видать, я помешал его снять.

Татьяна уже неделю не вставала с кровати. Вначале не могла, теперь не позволяли. Хорошо еще рассказы ее слушали с пристрастием, а то совсем было бы скучно.
 Андрейка, правда, в эти рассказы все время норовил подбавить ложку дегтя. То, видишь ли, парня-проводника в будущее за подставного посчитал. То принялся строить научные догадки, как можно, не касаясь, поджечь бумагу, али свечной фитиль…  А ныне и вовсе ввалился в спальню с газетой в руках. Тычет ею Татьяне под нос, будто та в таком состоянии печатное разберет!
А потом сам начал читать: «Гишпанец граф Килиостро (живущий на дворцовой набережной в доме генерал-поручика Миллера), имеет намерение покинуть пределы империи».
- Не может того быть, - округлила голубые глазища жертва нападения. – Шварин говорил, что Калиостро еще пару месяцев в Москве пробудет.
- Значит, переменились планы у твоего чародея, али кто их ему переменил, - Анклебер хитро подмигнул.
- Извините, что встреваю, - вымолвил Мануэль, принесший со двора раздутый самовар. - Вот вы, барин, при дворе служите, а самого главного конфуза не знаете!
- Ну так расскажи, что за конфуз, - садовник его и впрямь не знал. Но нутром чувствовал, выложит управляющий нечто пикантное, позабавит.

Оказалось, не дале как позавчера, Калиостро занимался волшбой на берегу Невы, неподалеку от Летнего сада. А именно, избавлял бесноватого купца от недуга, путем купания в воде. Знахарь вошел в состояние помрачнения сознания и общения с духами, начал мотать головой из стороны в сторону, вот она, головушка, и закружилась-то. В конце концов, потерял равновесие и плюхнулся в реку. Его почитатели, коих на время представлений завсегда собирается превеликое множество, вытащили кумира из невских волн. И в самый тот момент, когда он, в платье, с оного ручьями стекала вода, ступил на гранит набережной, толпа вдруг раздалась и глазам собравшихся предстала сама императрица. Она стояла под кружевным зонтиком, украшенным теми же цветами, что и оборки на юбке с широченным кринолином. Ее Величество пристально разглядывала незадачливого знахаря в лорнет. Вдоволь налюбовавшись, она переметнула взор на хлопотавшую подле супругу мага, госпожу Лоренцо.
- Хороша! И впрямь хороша! Впрочем, не для одного графа! – произнесла Екатерина Алексеевна и удалилась…

Для управляющего Мануэля это была просто байка. И мотивов императрицы резко обращаться с гостем он не разумел. А вот дошлый садовник смекнул, неприязнь владычицы Всея Руси к известному чародею была вызвана не токмо ее трезвым умом и рассудительностью. Это было мерзкое чувство, присущее каждой влюбленной женщине, и сподвигающее оную на самые глупые и нелепые поступки. Это была ревность.
Дело в том, что Калиостро пользовался расположением у человека, бывшего ее фаворитом на протяжении последних тринадцати лет, Григория Потемкина. Поговаривали даже, будто императрица тайно была обвенчана с Григорием Александровичем, и что сие событие состоялось в 1774 году в храме Большого Вознесения на Никитской улице в Москве. Конечно, всякое в их жизни было, и размолвки, и отдаления друг от друга. Но в последние год-полтора будто бы сызнова все наладилось. И тут явился этот самый Калиостро. Да ладно бы один, а то с красавицей женой.
Светлейший князь принимал Калиостро в своем доме и даже предоставлял в распоряжение чародея одну из зал, где мага никто не смел побеспокоить. Сидя в зале гишпанец проводил сеансы врачевания, а гостеприимный хозяин в это время весьма смело развлекал его очаровательную женушку… Вот что послужило причиной столь скорого отъезда иностранца из империи…

Х Х Х Х Х
«2 сентября 2000-го года.
Ужас! Ужас! Ужас!
Сегодня я проснулась на квартире у Гридасова. Как такое могло случиться? Выпила вроде немного. Генрих Ильич утверждает, что я ему сказала…
Нет, прежде всего, он рассказывает, что мы вчера перешли на «ты» и я начала называть его Гешей. Ужас какой!
Ужас! Ужас! Ужас!
Так вот, этот, теперь для меня, тьфу, Геша, якобы, спросил не пора ли нам домой. На что я, также якобы, ответила: «Конечно, дорогой, едем к тебе!» Про то, что было дальше, я разузнать не смогла, как ни собиралась с силами. Ну и Гридасов, разумеется, тактичная личность, энтузиазма в вытаскивании правды на свет не проявил.
И это еще не все. Первым делом, я поделилась переживаниями со Светланой Артемьевной. А та сходу предложила сообщить о случившемся капитану Отводову. И орала я, и плакала, и грозилась разругаться  с ней на веки вечные. Но бабуля настояла на своем.
И, ах, как хорошо, что настояла. Ираклий договорился с каким-то доктором, гинекологом, что меня проверят, мол, было что, или нет. Ну, то есть, «исследуют взятый материал на наличие в нем семенной жидкости или смазки, обычно применяемой на изделиях из латекса.
Ужас! Ужас! Ужас!
На месте мне провалиться прямо в ад. Гореть щекам, словно первомайскому солнцу и век голубого неба не видать. Сходила я к этой гинекологине. Окончательные результаты завтра. Предварительные – «не похоже, чтобы что-то было».
Я готова ко всему. Ежели экспертиза (боже, и терминологию-то применяю, как в криминалистическом морге) покажет плюс, значит, я, как честная женщина, буду вынуждена выйти за своего начальника замуж.
Ужас! Ужас! Ужас!
Вот когда стоило бы напиться до коматозного состояния. Но, после вчерашнего, даже валерьянки на сахар накапать не могу.»

Х Х Х Х Х
В первый же день, как только Ольга вышла на работу после «ужина» в японском ресторанчике (а случилось это уже после получения результатов заключения гинеколога), она пригласила Гридасова отведать его любимого «Джонни Уокера» в местном буфете.
- Знаешь, Геш, я прямо себя не узнаю. Этот вечер, он сильно изменил мое к тебе отношение.
Гридасов сидел, как и тогда, откинувшись на спинку стула, крутил в руках стакан с виски и самодовольно щурился. Да, еще, нонсенс! Он сбрил бороду.
- Я тоже не могу его забыть.
- И, веришь ли, - Ольга засмущалась, - я все чаще вспоминаю другой вечер, точнее ночь…
- Да? – Генрих Ильич округлил, насколько было возможно, глаза и приосанился, изображая внимание.
- Помнишь, когда на меня напали в подъезде, а ты меня спас?
Он снова сощурился:
- Конечно, помню.
- Так вот, - Ольга убрала из голоса елейность, - мне стало это сниться по ночам…
- Что «это»?
- То, как ты меня спасаешь, твое лицо, - Гридасов щурился все больше и больше. – Ну, и лицо напавшего на меня амбала.
Гендиректор нового канала вздрогнул:
- И давно?
- Нет. Минувшей ночью. Работа подсознания, верно?
Мужчина кивнул на автомате. А Лобенко продолжила:
- Но сегодня.., - она напустила во взгляд побольше ужаса. – Сегодня у меня начались галлюцинации наяву. Мне показалось, что я видела этого человека у входа в телецентр.
- Это нервы. Такое бывает, - успокаивал ее Гридасов, хотя и сам тем временем уже лихорадочно ерзал на стуле.
- Да я почти уверена, - стукнула кулачком в собственную грудь Лобенко.
- Ты же говорила, темно было, ты его почти не запомнила.
- Не запомнила. А как увидела, так почему-то абсолютно уверилась, - он.
- И давно ты его видела?
- Да только что. Бегала в газетный киоск, а там он. Стоит и пытается что-то втолковать охраннику. Я даже не знаю, может быть, капитану Отводову об этом рассказать?
Не успел Гридасов ничего ответить, как в кафешку влетел Саша Вуд. Ольга расплылась в улыбке. Гридасов тоже силился растянуть губы:
- Александр, вы снова на свободе. Какая ра…
- Потом-потом, - перебил новое начальство экс-ведущий. - Генрих Ильич, вас спрашивают. На входе. Какой-то тучный мужчина. Говорит, срочно.
Креативный директор «Картопака» уже не мог ничем прикрыть свою панику. Покраснел. Бегло извинившись, помчался вниз. На входе его ждала записка: «У меня проблемы. Кажется, на меня вышли. Требую увеличения гонорара, чтобы свалить на некоторое время из столицы. Торчать перед ментом больше не могу. Жду звонка в машине.»
Перепуганный Гридасов выскочил на улицу, по дороге судорожно тыкая в кнопки мобильника.
- Але! Степан? Степан! Ну, что за дела! Я же предупреждал, ни в коем случае не приближаться к Останкино!
- О чем вы, Генрих Ильич? - послышался ленивый голос на другом конце. Но Геша уже не был способен к анализу интонаций.
- Степан! Это что, шантаж? Штука баксов за то, чтобы поваляться на полу с хрупкой и вполне прелестной девушкой. Я предупреждал, что больше не дам ни копейки. Кто на тебя вышел? Менты? Не ври! Про это нападение уже все забыли!
- Генрих Ильич, пройдемте в дежурную машину, - выступил из-за угла капитан Отводов. Справа и слева к генеральному директору нового канала подошли двое в штатском.
- Генрих Ильич, похоже, это какая-то подстава! Вам нужно быть осторожным, Генрих Ильич! - последние слова прозвучали уже тогда, когда Гридасов отнял трубку от уха. Их слышали все.

Х Х Х Х Х
Санкт-Петербург, сентябрь 1779-го года.
Андрей в последнее время спал крепко и даже начал несколько похрапывать, чего раньше с ним никогда не случалось. Экая странная перемена. Прохор полагает, что то от лекарства, что прописал ему доктор.
Татьяна же, от выводимых муженьком рулад размыкала глаза и боле уже никак не могла провалиться в забытье.
Вот и сейчас лежала, подоткнув повыше пуховую подушку, и рассматривала, как колышется тень ветки на стене. Ветку ни с чем нельзя было спутать. Чего не скажешь об иных отражениях. Вот та широченная вертикальная полоса: должно быть, столб, или оконная рама? Ствол дерева таким ровным быть не может, - коли наклон не присутствует, так непременно шероховатость какая обнаружится.
Это что за гора? Ах, да, буфет. На буфете  - самовар. А чудится ведь великан: угловатое тело и овальная голова… Вот еще один буфет с округленным кувшином… Стоп! Какой буфет, с каким кувшином? Не должно быть такового в комнате.
Пока Татьяна размышляла, откуда в ее собственной опочивальне взялась дополнительная мебель, «буфет» зашевелился. От него отделилась согнувшаяся в локте рука. Всего на секунду, и снова сплошная глыба.
Не примерещилось ли? Татьяна, как ни трудно ей было это делать, ибо голова после недавнего зашиба еще не окрепла, - пыталась соображать. Новообразованная гора, точнее, ее вычерченный в лунном свете силуэт, ранее доходил аккурат до дверного косяка, ну, с кулак меж ними пролегала ясная полоска. Она это точно помнит, ибо зрительную наблюдательность за время болезни да ночных мужниных серенад  развила до необычайности. Наизусть знает каждое пятнышко на беленой стене, с закрытыми глазами видит печной изразец.
Теперь же ентот предмет, который не то посудный шкаф, не то человек, не то вообще греза, - женщина уже ни в чем не была уверенна, тем паче в здравости собственного рассудка, - сместился на дубовую дверь, и контур на ее темном фоне затерялся. Стал едва различимым. Вот, вроде как снова рука мелькнула. А, может, и не рука…
Закричать? Мужа перепугаю, сына, прислугу… Прохора ладно бы, молодой да крепкий. А вот Андрейка и без того хил, все чаще жалуется на ломоту в грудном череве. С Глафирой так вообще морок приключится. Нет уж, лежать спокойно и молчать, - дала она себе негласную установку.
Послушное внутреннему голосу тело не шелохнулось, только сердце гулко застучало, да в висках заколотило.
А шкаф-буфет вдруг утратил свои угловатые черты, окончательно очеловечился и двинулся  прямиком к ореховому комоду. Да, батюшки, захромал…
«Отче наш, иже еси на небеси… И ныне, и присно, и во веки веков… Аминь…» - читала она молитву за молитвой. И вдруг, ни с того, ни с сего затянула:
Как далече-далече во чистом поле,
Что ковыль-трава во чистом в поле шатается, -
А и ездит в поле стар-матер человек,
Старой ли казак Илья Муромец.
То была крестьянская песенка «О станичниках, да разбойниках», которую Татьяна слышала еще в детстве.
Силуэт замер, Андрейка подскочил на кровати, точь-в-точь выпущенная из-под гнета пружина. Сел прямехонько и вылупил глазища, словно всполошенная с насеста курица. То, что «вылупил», конечно, было не разглядеть.  Но Татьяна за столько-то лет совместной жизни все его повадки выучила.
Провела рукою пред очами супруга, - с тех, словно пелена спала.
- Что приключилось? – спрашивает.
Женщина, прежде чем ответить, перевела взор на незваного гостя. А от человека-буфета и след простыл. Кое-как успокоила хозяина да сбежавшихся людей. Мол, «во сне, во сне заголосила!»

Два дня молчала, ни словом про ночной визит не обмолвилась. Не покой берегла, боялась, что засмеют. Особливо Андрейка. А на третий день не выдержала.
Супруг же отнесся к словам жены спокойно. Расспросил о подробностях. Потом тщательно осмотрел спальню.
Осень в нынешнем году выдалась жаркая. Окно практически не закрывалось. Первый этаж, - перескочить через подоконник труда не составит. Так, видимо, человек и проник в дом.  Хромал? Сомнений нет, что от графа Шварина, да за перстнем. Направлялся к комоду, где заветная шкатулка с немногочисленными драгоценностями супруги и хранится.
- Танюш, ты б богатство свое потщательней спрятала… - сказал ласково, нежно, дабы не перепугать супружницу.
- Куда уж тщательней, чем в спальне.
- Так, разве давнишняя ночь тебя в обратном не убедила?
- Думаешь, к брошам да серьгам подбирался?
Анклебер тяжко вздохнул. Есть ли смысл укрывать истину? Уж в которой раз жизнь супружницы на прогнившей нитке висит. Следующего испытания может не выдержать.
- А то сама не разумеешь. Трижды хромоножка тебе встречался. И хоть лика ты так и не разглядела, а все одно мнишь, что один и тот человек. Один раз прямо за перстнем охотился, другой – подбирался к комоду, где тот самый перстень хранится…
- Батюшки свет! – Татьяна схватилась за голову, да с перепугу так сильно стукнула по ней собственной же ладошкой, что в глазах помутнело. Все ж она еще не совсем окрепла от случившегося после сеанса магии нападения. – Что делать-то будешь?
- Не знаю. Покумекать надобно. Не мешай мне, ладно? А сама пока, ей-ей, схорони шкатулку-то надежней.

И тут в доме началось невообразимое. Со стороны могло показаться, что хозяин да хозяйка слегка умом тронулись. Татьяна носилась со шкатулкой как с дитем малым. Во всякую щель пыталась ее запихнуть. И на чердак слазила и в подпол. В кладовку тож заглянула. В конце концов обмотала предмет тряпицей и положила на дно большого ящика, в который уже начали сгружать свежевыкопанную картошку.
Андрей Анклебер вел себя менее суетно. Он вначале съездил куда-то, потом заглянул в комнату к Мануэлю. Спросил у него старые штаны, в коих тот золу из печки выгребает, да замызганную косоворотку с плетеной обвязкой на крестьянский манер.
Потом постучался в комнату к Глафире.
Девка обомлела, когда узрела хозяина на пороге своей каморки. Чай, не младая уже, и позабыла, когда к ней в последний-то раз мужчины захаживали. Мануэль, и тот интерес потерял. А уж бурного романа, так со времен пруссака Арнольда не приключалось.
Что на самом деле было надобно хозяину, - то осталось неведомо. Попросил он о какой-то престранной ерунде. Угольком пометил на рубахе со штанами места, где нужно сделать дырки. Но не просто сделать. Вначале надрезать, потом заштопать, не сильно. Что за прихоть?!
Однако, барин! Не прекословить же. Все исполнила прилежнейшим образом. Нитки в тон подобрала, - и не видна порча совсем.

Андрей Анклебер тем временем снова уехал, на сей раз ведомо к кому. К Петру Васильевичу Лопухину, исполняющему обязанности столичного обер-полицеймейстера.
Тот принял его без помпы, хотя и в мундире. Велел не стесняться. Да садовник, собственно никогда не робел, даже пред самой императрицей, так что, после первой же чашки дежурно предложенного чаю заявил об истинных намерениях своего визита:
- Павел Васильевич, мне нужно найти одного человека, когда-то он убил освобожденного из плена пруссака, ныне подбирается к моей семье. Предполагаю, не одно преступление лежит на его грешной душе. Беда в том, что в глаза я этого бандита не видал. Знаю о нем только одно, хромый он.
Обер-полицеймейстер покряхтел, поерзал на стуле, постучал пальцами о деревяшку стола:
- Ну, что ж, не такая уж малая примета. За хромоножками обыкновенно тащится весьма приметный след.
Андрей кивнул, видно, сам не раз обдумывал эту деталь. А Лопухин продолжал:
- Одной, здоровой ногой они ровно ступают, как все, а больную – подтаскивают, след прочерчивает полосу на песке, или земле. Разумеется, ежели мы такой след замечаем, делаем непременную пометку. Я велю просмотреть бумаги и предоставить вам сведения.
- Меня интересуют давнишние дела. Произошедшие еще до царствования Елизаветы Петровны и не в столице, а в Печерском монастыре под Псковом.
Лопухин был удивлен:
- Чем же я тут могу помочь, в то время я еще не народился даже…
- Хочу заслать в монастырь своего помощника. А от вас прошу рекомендательное письмо. Так, мол, и так, посодействуйте паломнику. Ответьте на его вопросы, ищет человек сведения о родственниках, некогда проживавших при монастыре. Ведь вы дружны с настоятелем сего заведения. Не так ли?
Лопухину ничего не оставалось, кроме как согласиться и оказать требуемую услугу гостю. Всем известно, положение у исполняющего обязанности обер-полицеймейстера шаткое. Чичерин, вон, был изгнан с позором. Да и сам Павел Васильевич пока лишь исполняет обязанности начальника по сыскной части. А Анклебер у государыни в чести, - это всем известно. Жестом указал на дверь:
- Пройдемте в кабинет, при вас же письмо и составлю.


Продолжение.