Наталья Шеховцова (bonmotistka) wrote,
Наталья Шеховцова
bonmotistka

Category:

Масоны и ревность. Книга 1. "Крыжовенное варенье". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы.


Санкт-Петербург, сентябрь 1779-го года.
Татьяна лежала в постели с перевязанной головой. Перед нею сидела на табурете Глафира, в руках та держала миску с бульоном.
- Я подую, подую, голубушка, чтоб не обвариться. Вот. На, кушай! Куриный-то бульончик, наваристый! Курочка была добрая, как от матушки Екатерины, помнишь, ты рассказывала, что у ней на поварне все птицы раскормленные…
Та кивнула.
В дверь заглянул Мануэль.
- Барин приехал, справляются, не спит ли Татьяна. Так я пойду скажу, что не спит, что можно зайти.
- Скажи-скажи!

[Читать дальше...]Своих детей у Глафиры не было. Хотя мужики красавицу лаской не обделяли. Взять для примера того же Арнольда, гостившего у садовника. Мануэль держался отстраненно. Но то при Андрее, да при Татьяне. А Прохор, еще маленький был, как-то сказывал, что выбегал Мануэль утром не из своей комнаты, а из Глафириной каморки… Ну, не дал Бог женщине детишек, так уж распорядился.
Когда Анклебер привез в дом одиннадцатилетнего Прохора, Глафира воспряла духом. Стала готовить жидкие каши, приучила мальчика к чистому белью, играла с ним в разные игрушки… Но Прохор быстро вырос.
Боле никто в ее заботе не нуждался. И вот подвернулся новый случай побыть на няньках. Конечно, не приведи господь, лучше б этого эпизода вообще не было. «Едва Татьяну не угробили, окаянные!» К  «окаянным», помимо напавшего в парке мужика, в сердцах Глафира отнесла и своего любимчика Прохора. Это ж надо, бросить мать одну в чужом доме. Ну и что, что его позвал кто-то для разговора. Надо было сказать: «Стой тут, никуда не уходи!» Татьяна, она ж как дитя неразумное, за ней глаз да глаз нужен…
Вот Глафира и относилась к ней теперь, как к дитяти: кормила с ложечки, сказки на ночь рассказывала, помогала менять ночнушку на свежую…

Прохора она тоже, как малышонка, отчитала. А тот, нет, чтобы ногой топнуть. «Кто здесь барский сын!» Глаза потупил, полный отчет представил:
- И сам, - говорит, - не пойму как так вышло. Я ведь за матерью неотступно следил. Думал, отойду в сторонку, но глаз не спущу, тем более, Шварин к ее перстню явно подбирался…
- Это каким таким разговором мужик тот тебя увлек, что ты про все на свете забыл?
- Представился Борисом Черняковым, отцом того конопатого паренька, что «проводником» сделался. Говорит, «вы такой молодой, при даме в возрасте, наверное, тоже эликсир графа Калиостро потребляете?» Я ему отвечаю, мол, то матушка моя. А он, будто не слышит. «Скажите, - задает новый вопрос, - эликсир только старение останавливает, али может повернуть время вспять? Тут уж я не выдержал. Да не пил я никакого эликсира, говорю. Мне только двадцать пять годков еще! Пока я все растолковывал, матушку-то из вида и выпустил. Кто ж мог подумать, что она в такую темень одна на улицу выскочит. Смотрю - нет ее, с Черняковым распрощался, и в парк. Слышу шорох в кустах, а потом все стихло.
- Ох! – схватилась за сердце Глафира. – На мгновенье бы опоздал, неизвестно, осталась бы в живых наша краля, али нет. А кто хоть напал на нее? Не приметил?
- Как же приметить, бандит дал деру, даром что хромой, я уж и догонять не стал, нужно было матушке срочно помогать.
- Охо-хо-хо-шеньки! Горемычная моя, Татьянушка! Может, снасиловать разбойник хотел, а, может, ограбить, одета-то она была вона как шикарно!
- Может и ограбить, к счастью, не успел! Перстень на суставе застрял. Видать, я помешал его снять.

Татьяна уже неделю не вставала с кровати. Вначале не могла, теперь не позволяли. Хорошо еще рассказы ее слушали с пристрастием, а то совсем было бы скучно.
 Андрейка, правда, в эти рассказы все время норовил подбавить ложку дегтя. То, видишь ли, парня-проводника в будущее за подставного посчитал. То принялся строить научные догадки, как можно, не касаясь, поджечь бумагу, али свечной фитиль…  А ныне и вовсе ввалился в спальню с газетой в руках. Тычет ею Татьяне под нос, будто та в таком состоянии печатное разберет!
А потом сам начал читать: «Гишпанец граф Килиостро (живущий на дворцовой набережной в доме генерал-поручика Миллера), имеет намерение покинуть пределы империи».
- Не может того быть, - округлила голубые глазища жертва нападения. – Шварин говорил, что Калиостро еще пару месяцев в Москве пробудет.
- Значит, переменились планы у твоего чародея, али кто их ему переменил, - Анклебер хитро подмигнул.
- Извините, что встреваю, - вымолвил Мануэль, принесший со двора раздутый самовар. - Вот вы, барин, при дворе служите, а самого главного конфуза не знаете!
- Ну так расскажи, что за конфуз, - садовник его и впрямь не знал. Но нутром чувствовал, выложит управляющий нечто пикантное, позабавит.

Оказалось, не дале как позавчера, Калиостро занимался волшбой на берегу Невы, неподалеку от Летнего сада. А именно, избавлял бесноватого купца от недуга, путем купания в воде. Знахарь вошел в состояние помрачнения сознания и общения с духами, начал мотать головой из стороны в сторону, вот она, головушка, и закружилась-то. В конце концов, потерял равновесие и плюхнулся в реку. Его почитатели, коих на время представлений завсегда собирается превеликое множество, вытащили кумира из невских волн. И в самый тот момент, когда он, в платье, с оного ручьями стекала вода, ступил на гранит набережной, толпа вдруг раздалась и глазам собравшихся предстала сама императрица. Она стояла под кружевным зонтиком, украшенным теми же цветами, что и оборки на юбке с широченным кринолином. Ее Величество пристально разглядывала незадачливого знахаря в лорнет. Вдоволь налюбовавшись, она переметнула взор на хлопотавшую подле супругу мага, госпожу Лоренцо.
- Хороша! И впрямь хороша! Впрочем, не для одного графа! – произнесла Екатерина Алексеевна и удалилась…

Для управляющего Мануэля это была просто байка. И мотивов императрицы резко обращаться с гостем он не разумел. А вот дошлый садовник смекнул, неприязнь владычицы Всея Руси к известному чародею была вызвана не токмо ее трезвым умом и рассудительностью. Это было мерзкое чувство, присущее каждой влюбленной женщине, и сподвигающее оную на самые глупые и нелепые поступки. Это была ревность.
Дело в том, что Калиостро пользовался расположением у человека, бывшего ее фаворитом на протяжении последних тринадцати лет, Григория Потемкина. Поговаривали даже, будто императрица тайно была обвенчана с Григорием Александровичем, и что сие событие состоялось в 1774 году в храме Большого Вознесения на Никитской улице в Москве. Конечно, всякое в их жизни было, и размолвки, и отдаления друг от друга. Но в последние год-полтора будто бы сызнова все наладилось. И тут явился этот самый Калиостро. Да ладно бы один, а то с красавицей женой.
Светлейший князь принимал Калиостро в своем доме и даже предоставлял в распоряжение чародея одну из зал, где мага никто не смел побеспокоить. Сидя в зале гишпанец проводил сеансы врачевания, а гостеприимный хозяин в это время весьма смело развлекал его очаровательную женушку… Вот что послужило причиной столь скорого отъезда иностранца из империи…

Х Х Х Х Х
«2 сентября 2000-го года.
Ужас! Ужас! Ужас!
Сегодня я проснулась на квартире у Гридасова. Как такое могло случиться? Выпила вроде немного. Генрих Ильич утверждает, что я ему сказала…
Нет, прежде всего, он рассказывает, что мы вчера перешли на «ты» и я начала называть его Гешей. Ужас какой!
Ужас! Ужас! Ужас!
Так вот, этот, теперь для меня, тьфу, Геша, якобы, спросил не пора ли нам домой. На что я, также якобы, ответила: «Конечно, дорогой, едем к тебе!» Про то, что было дальше, я разузнать не смогла, как ни собиралась с силами. Ну и Гридасов, разумеется, тактичная личность, энтузиазма в вытаскивании правды на свет не проявил.
И это еще не все. Первым делом, я поделилась переживаниями со Светланой Артемьевной. А та сходу предложила сообщить о случившемся капитану Отводову. И орала я, и плакала, и грозилась разругаться  с ней на веки вечные. Но бабуля настояла на своем.
И, ах, как хорошо, что настояла. Ираклий договорился с каким-то доктором, гинекологом, что меня проверят, мол, было что, или нет. Ну, то есть, «исследуют взятый материал на наличие в нем семенной жидкости или смазки, обычно применяемой на изделиях из латекса.
Ужас! Ужас! Ужас!
На месте мне провалиться прямо в ад. Гореть щекам, словно первомайскому солнцу и век голубого неба не видать. Сходила я к этой гинекологине. Окончательные результаты завтра. Предварительные – «не похоже, чтобы что-то было».
Я готова ко всему. Ежели экспертиза (боже, и терминологию-то применяю, как в криминалистическом морге) покажет плюс, значит, я, как честная женщина, буду вынуждена выйти за своего начальника замуж.
Ужас! Ужас! Ужас!
Вот когда стоило бы напиться до коматозного состояния. Но, после вчерашнего, даже валерьянки на сахар накапать не могу.»

Х Х Х Х Х
В первый же день, как только Ольга вышла на работу после «ужина» в японском ресторанчике (а случилось это уже после получения результатов заключения гинеколога), она пригласила Гридасова отведать его любимого «Джонни Уокера» в местном буфете.
- Знаешь, Геш, я прямо себя не узнаю. Этот вечер, он сильно изменил мое к тебе отношение.
Гридасов сидел, как и тогда, откинувшись на спинку стула, крутил в руках стакан с виски и самодовольно щурился. Да, еще, нонсенс! Он сбрил бороду.
- Я тоже не могу его забыть.
- И, веришь ли, - Ольга засмущалась, - я все чаще вспоминаю другой вечер, точнее ночь…
- Да? – Генрих Ильич округлил, насколько было возможно, глаза и приосанился, изображая внимание.
- Помнишь, когда на меня напали в подъезде, а ты меня спас?
Он снова сощурился:
- Конечно, помню.
- Так вот, - Ольга убрала из голоса елейность, - мне стало это сниться по ночам…
- Что «это»?
- То, как ты меня спасаешь, твое лицо, - Гридасов щурился все больше и больше. – Ну, и лицо напавшего на меня амбала.
Гендиректор нового канала вздрогнул:
- И давно?
- Нет. Минувшей ночью. Работа подсознания, верно?
Мужчина кивнул на автомате. А Лобенко продолжила:
- Но сегодня.., - она напустила во взгляд побольше ужаса. – Сегодня у меня начались галлюцинации наяву. Мне показалось, что я видела этого человека у входа в телецентр.
- Это нервы. Такое бывает, - успокаивал ее Гридасов, хотя и сам тем временем уже лихорадочно ерзал на стуле.
- Да я почти уверена, - стукнула кулачком в собственную грудь Лобенко.
- Ты же говорила, темно было, ты его почти не запомнила.
- Не запомнила. А как увидела, так почему-то абсолютно уверилась, - он.
- И давно ты его видела?
- Да только что. Бегала в газетный киоск, а там он. Стоит и пытается что-то втолковать охраннику. Я даже не знаю, может быть, капитану Отводову об этом рассказать?
Не успел Гридасов ничего ответить, как в кафешку влетел Саша Вуд. Ольга расплылась в улыбке. Гридасов тоже силился растянуть губы:
- Александр, вы снова на свободе. Какая ра…
- Потом-потом, - перебил новое начальство экс-ведущий. - Генрих Ильич, вас спрашивают. На входе. Какой-то тучный мужчина. Говорит, срочно.
Креативный директор «Картопака» уже не мог ничем прикрыть свою панику. Покраснел. Бегло извинившись, помчался вниз. На входе его ждала записка: «У меня проблемы. Кажется, на меня вышли. Требую увеличения гонорара, чтобы свалить на некоторое время из столицы. Торчать перед ментом больше не могу. Жду звонка в машине.»
Перепуганный Гридасов выскочил на улицу, по дороге судорожно тыкая в кнопки мобильника.
- Але! Степан? Степан! Ну, что за дела! Я же предупреждал, ни в коем случае не приближаться к Останкино!
- О чем вы, Генрих Ильич? - послышался ленивый голос на другом конце. Но Геша уже не был способен к анализу интонаций.
- Степан! Это что, шантаж? Штука баксов за то, чтобы поваляться на полу с хрупкой и вполне прелестной девушкой. Я предупреждал, что больше не дам ни копейки. Кто на тебя вышел? Менты? Не ври! Про это нападение уже все забыли!
- Генрих Ильич, пройдемте в дежурную машину, - выступил из-за угла капитан Отводов. Справа и слева к генеральному директору нового канала подошли двое в штатском.
- Генрих Ильич, похоже, это какая-то подстава! Вам нужно быть осторожным, Генрих Ильич! - последние слова прозвучали уже тогда, когда Гридасов отнял трубку от уха. Их слышали все.

Х Х Х Х Х
Санкт-Петербург, сентябрь 1779-го года.
Андрей в последнее время спал крепко и даже начал несколько похрапывать, чего раньше с ним никогда не случалось. Экая странная перемена. Прохор полагает, что то от лекарства, что прописал ему доктор.
Татьяна же, от выводимых муженьком рулад размыкала глаза и боле уже никак не могла провалиться в забытье.
Вот и сейчас лежала, подоткнув повыше пуховую подушку, и рассматривала, как колышется тень ветки на стене. Ветку ни с чем нельзя было спутать. Чего не скажешь об иных отражениях. Вот та широченная вертикальная полоса: должно быть, столб, или оконная рама? Ствол дерева таким ровным быть не может, - коли наклон не присутствует, так непременно шероховатость какая обнаружится.
Это что за гора? Ах, да, буфет. На буфете  - самовар. А чудится ведь великан: угловатое тело и овальная голова… Вот еще один буфет с округленным кувшином… Стоп! Какой буфет, с каким кувшином? Не должно быть такового в комнате.
Пока Татьяна размышляла, откуда в ее собственной опочивальне взялась дополнительная мебель, «буфет» зашевелился. От него отделилась согнувшаяся в локте рука. Всего на секунду, и снова сплошная глыба.
Не примерещилось ли? Татьяна, как ни трудно ей было это делать, ибо голова после недавнего зашиба еще не окрепла, - пыталась соображать. Новообразованная гора, точнее, ее вычерченный в лунном свете силуэт, ранее доходил аккурат до дверного косяка, ну, с кулак меж ними пролегала ясная полоска. Она это точно помнит, ибо зрительную наблюдательность за время болезни да ночных мужниных серенад  развила до необычайности. Наизусть знает каждое пятнышко на беленой стене, с закрытыми глазами видит печной изразец.
Теперь же ентот предмет, который не то посудный шкаф, не то человек, не то вообще греза, - женщина уже ни в чем не была уверенна, тем паче в здравости собственного рассудка, - сместился на дубовую дверь, и контур на ее темном фоне затерялся. Стал едва различимым. Вот, вроде как снова рука мелькнула. А, может, и не рука…
Закричать? Мужа перепугаю, сына, прислугу… Прохора ладно бы, молодой да крепкий. А вот Андрейка и без того хил, все чаще жалуется на ломоту в грудном череве. С Глафирой так вообще морок приключится. Нет уж, лежать спокойно и молчать, - дала она себе негласную установку.
Послушное внутреннему голосу тело не шелохнулось, только сердце гулко застучало, да в висках заколотило.
А шкаф-буфет вдруг утратил свои угловатые черты, окончательно очеловечился и двинулся  прямиком к ореховому комоду. Да, батюшки, захромал…
«Отче наш, иже еси на небеси… И ныне, и присно, и во веки веков… Аминь…» - читала она молитву за молитвой. И вдруг, ни с того, ни с сего затянула:
Как далече-далече во чистом поле,
Что ковыль-трава во чистом в поле шатается, -
А и ездит в поле стар-матер человек,
Старой ли казак Илья Муромец.
То была крестьянская песенка «О станичниках, да разбойниках», которую Татьяна слышала еще в детстве.
Силуэт замер, Андрейка подскочил на кровати, точь-в-точь выпущенная из-под гнета пружина. Сел прямехонько и вылупил глазища, словно всполошенная с насеста курица. То, что «вылупил», конечно, было не разглядеть.  Но Татьяна за столько-то лет совместной жизни все его повадки выучила.
Провела рукою пред очами супруга, - с тех, словно пелена спала.
- Что приключилось? – спрашивает.
Женщина, прежде чем ответить, перевела взор на незваного гостя. А от человека-буфета и след простыл. Кое-как успокоила хозяина да сбежавшихся людей. Мол, «во сне, во сне заголосила!»

Два дня молчала, ни словом про ночной визит не обмолвилась. Не покой берегла, боялась, что засмеют. Особливо Андрейка. А на третий день не выдержала.
Супруг же отнесся к словам жены спокойно. Расспросил о подробностях. Потом тщательно осмотрел спальню.
Осень в нынешнем году выдалась жаркая. Окно практически не закрывалось. Первый этаж, - перескочить через подоконник труда не составит. Так, видимо, человек и проник в дом.  Хромал? Сомнений нет, что от графа Шварина, да за перстнем. Направлялся к комоду, где заветная шкатулка с немногочисленными драгоценностями супруги и хранится.
- Танюш, ты б богатство свое потщательней спрятала… - сказал ласково, нежно, дабы не перепугать супружницу.
- Куда уж тщательней, чем в спальне.
- Так, разве давнишняя ночь тебя в обратном не убедила?
- Думаешь, к брошам да серьгам подбирался?
Анклебер тяжко вздохнул. Есть ли смысл укрывать истину? Уж в которой раз жизнь супружницы на прогнившей нитке висит. Следующего испытания может не выдержать.
- А то сама не разумеешь. Трижды хромоножка тебе встречался. И хоть лика ты так и не разглядела, а все одно мнишь, что один и тот человек. Один раз прямо за перстнем охотился, другой – подбирался к комоду, где тот самый перстень хранится…
- Батюшки свет! – Татьяна схватилась за голову, да с перепугу так сильно стукнула по ней собственной же ладошкой, что в глазах помутнело. Все ж она еще не совсем окрепла от случившегося после сеанса магии нападения. – Что делать-то будешь?
- Не знаю. Покумекать надобно. Не мешай мне, ладно? А сама пока, ей-ей, схорони шкатулку-то надежней.

И тут в доме началось невообразимое. Со стороны могло показаться, что хозяин да хозяйка слегка умом тронулись. Татьяна носилась со шкатулкой как с дитем малым. Во всякую щель пыталась ее запихнуть. И на чердак слазила и в подпол. В кладовку тож заглянула. В конце концов обмотала предмет тряпицей и положила на дно большого ящика, в который уже начали сгружать свежевыкопанную картошку.
Андрей Анклебер вел себя менее суетно. Он вначале съездил куда-то, потом заглянул в комнату к Мануэлю. Спросил у него старые штаны, в коих тот золу из печки выгребает, да замызганную косоворотку с плетеной обвязкой на крестьянский манер.
Потом постучался в комнату к Глафире.
Девка обомлела, когда узрела хозяина на пороге своей каморки. Чай, не младая уже, и позабыла, когда к ней в последний-то раз мужчины захаживали. Мануэль, и тот интерес потерял. А уж бурного романа, так со времен пруссака Арнольда не приключалось.
Что на самом деле было надобно хозяину, - то осталось неведомо. Попросил он о какой-то престранной ерунде. Угольком пометил на рубахе со штанами места, где нужно сделать дырки. Но не просто сделать. Вначале надрезать, потом заштопать, не сильно. Что за прихоть?!
Однако, барин! Не прекословить же. Все исполнила прилежнейшим образом. Нитки в тон подобрала, - и не видна порча совсем.

Андрей Анклебер тем временем снова уехал, на сей раз ведомо к кому. К Петру Васильевичу Лопухину, исполняющему обязанности столичного обер-полицеймейстера.
Тот принял его без помпы, хотя и в мундире. Велел не стесняться. Да садовник, собственно никогда не робел, даже пред самой императрицей, так что, после первой же чашки дежурно предложенного чаю заявил об истинных намерениях своего визита:
- Павел Васильевич, мне нужно найти одного человека, когда-то он убил освобожденного из плена пруссака, ныне подбирается к моей семье. Предполагаю, не одно преступление лежит на его грешной душе. Беда в том, что в глаза я этого бандита не видал. Знаю о нем только одно, хромый он.
Обер-полицеймейстер покряхтел, поерзал на стуле, постучал пальцами о деревяшку стола:
- Ну, что ж, не такая уж малая примета. За хромоножками обыкновенно тащится весьма приметный след.
Андрей кивнул, видно, сам не раз обдумывал эту деталь. А Лопухин продолжал:
- Одной, здоровой ногой они ровно ступают, как все, а больную – подтаскивают, след прочерчивает полосу на песке, или земле. Разумеется, ежели мы такой след замечаем, делаем непременную пометку. Я велю просмотреть бумаги и предоставить вам сведения.
- Меня интересуют давнишние дела. Произошедшие еще до царствования Елизаветы Петровны и не в столице, а в Печерском монастыре под Псковом.
Лопухин был удивлен:
- Чем же я тут могу помочь, в то время я еще не народился даже…
- Хочу заслать в монастырь своего помощника. А от вас прошу рекомендательное письмо. Так, мол, и так, посодействуйте паломнику. Ответьте на его вопросы, ищет человек сведения о родственниках, некогда проживавших при монастыре. Ведь вы дружны с настоятелем сего заведения. Не так ли?
Лопухину ничего не оставалось, кроме как согласиться и оказать требуемую услугу гостю. Всем известно, положение у исполняющего обязанности обер-полицеймейстера шаткое. Чичерин, вон, был изгнан с позором. Да и сам Павел Васильевич пока лишь исполняет обязанности начальника по сыскной части. А Анклебер у государыни в чести, - это всем известно. Жестом указал на дверь:
- Пройдемте в кабинет, при вас же письмо и составлю.


Продолжение.
Tags: Крыжовенное варенье, детективы
Subscribe

promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 92
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments