АнтИИскусственный интеллект. (bonmotistka) wrote,
АнтИИскусственный интеллект.
bonmotistka

Categories:

Благодаря и вопреки...

"В этой жизни большего добиваются те, кто не благодаря, а вопреки..," - мне кажется, это я не придумала, а вспомнила...
Потому что начала читать книгу:

Автор, Жан-Доминик Боби, редактор журнала "ELLE France", написал ее, находясь в совершенно беспомощном состоянии.
В возрасте 43 лет он перенес инсульт. Двадцать дней провел в коме. А когда вышел из нее, оказался полностью парализованным, даже не мог самостоятельно дышать. Однако у него двигался левый глаз. Им Боби и подмигивал ассистентке на нужной букве, когда та перечисляла алфавит. Потребовалось двести тысяч морганий, он диктовал ежедневно по три часа  в течение двух месяцев.
Жан-Доминик Боби умер 9 марта 1997-го года, через несколько дней после выхода книги в свет (разные источники называют от двух до десяти дней).







"...моя жизнь резко опрокинулась в пятницу, 8 декабря...
Прежде это называли кровоизлиянием в мозг, и от этого попросту умирали. Развитие реанимационных технологий усовершенствовало кару. Выжить можно, но при этом заполучишь то, что англосаксонская медицина и окрестила как раз locked-in syndrome: парализованный с головы до ног пациент замурован в собственном теле, он мыслит, но этого не видно, и единственным средством общения становится левый глаз, которым человек может моргать.
Разумеется, главное заинтересованное лицо последним было поставлено в известность о дарованной ему милости. Я получил право на двадцать дней комы и на несколько недель неопределенности, прежде чем действительно смог осознать размеры трагедии. Окончательно я очнулся лишь в конце января...
...за двадцать недель потеряно тридцать килограммов. Я не рассчитывал на подобный результат, садясь на диету за неделю до случившегося со мной несчастья.

Люди впечатлительные путаются скорее. Слабым голосом они торопливо перебирают алфавит, записывают наудачу несколько букв и при виде бессвязного результата восклицают: «Я — ничтожество!» В конечном счете это действует успокаивающе, потому что они берут на себя ответственность за всю беседу, и нет необходимости подгонять их.
Я больше опасаюсь уклончивых. Если я спрашиваю их: «Как дела?», они отвечают: «Хорошо» — и тотчас снова передают мне слово. С ними алфавит становится похож на заградительный огонь, и надо иметь наперед два или три вопроса, чтобы не потерять головы.
Трудяги никогда не ошибаются. Они тщательно записывают каждую букву и не пытаются проникнуть в тайну фразы до того, как она закончена. И уж конечно, речи нет, чтобы дополнить какое-нибудь слово. Голову готов дать на отсечение, что они по собственному почину не добавят «он» к «чемпи», «мный» у них не последует за «ато», а окончание «мый» не появится само собой в конце «нескончае» и «невыноси». Такая медлительность делает процесс довольно надоедливым, но, по крайней мере, удается избежать искажения смысла, в котором увязают импульсивные люди, когда не удосуживаются проверить свою интуицию. И все-таки однажды я понял поэтичность таких умственных игр, когда в ответ на мою просьбу об очках у меня тонко поинтересовались, не собираюсь ли я играть в очко…

В витрине отразилось лицо мужчины, казалось, побывавшего в бочке с диоксином. Перекошенный рот, искривленный нос, всклокоченные волосы, исполненный ужаса взгляд. Один глаз был зашит, а другой таращился, будто глаз Каина. С минуту я вглядывался в расширенный зрачок, не понимая, что это попросту я сам.

Гериатрия — это лишь фрагмент картины, дающей точное представление о клиентуре заведения. На одном ее краю около двадцати больных в постоянном коматозном состоянии, бедняг, погруженных в бесконечную ночь у врат смерти. Они никогда не покидают своей палаты. Каждый, однако, знает, что эти люди там, и это странным образом угнетает сообщество, словно нечистая совесть. На противоположном конце, рядом с колонией пораженных слабоумием стариков, можно увидеть страдающих ожирением людей с растерянным взглядом, чьи внушительные антропометрические данные медицина надеется сократить. В центре — впечатляющий батальон покалеченных, который образует основную часть войска. Пострадавшие в спорте, в дорожных катастрофах и самых разнообразных домашних происшествиях, какие только можно себе вообразить, они на время попадают в Берк, дабы восстановить свои раздробленные конечности. Я называю их туристами.

...кинезитерапевтический зал, где на реабилитацию собираются все пациенты. Это настоящий Двор чудес[15], шумный и красочный. Среди перестука костылей, протезов и прочих более или менее сложных устройств твоим соседом может оказаться молодой мужчина с серьгой, разбившийся на мотоцикле, бабуся в просвечивающем халате, которая заново учится ходить после падения со скамеечки, и бродяга с оторванной в метро ступней (никто так и не понял, как ему удалось это проделать). Вся эта компания, выстроенная в ряд, под небрежным наблюдением персонала двигает руками и ногами, в то время как меня прикрепляют к наклонной поверхности, которую постепенно переводят в вертикальное положение. Таким образом, по утрам в течение получаса я зависаю, словно застыв по стойке «смирно», и, наверное, похожу на статую Командора, появляющуюся в последнем акте моцартовского «Дон Жуана». А внизу народ смеется, шутит, перекликается. Я тоже хотел бы поучаствовать в этом веселье, но стоит мне посмотреть на них своим единственным глазом, как молодой человек, бабуся, бродяга разом все отворачиваются, испытывая неотложную потребность созерцать закрепленный на потолке датчик противопожарной сигнализации. Должно быть, «туристы» страшно боятся огня.


В начале моего долгого воздержания отсутствие еды постоянно толкало меня заглядывать в воображаемый шкафчик для провизии. Я был ненасытен. Сегодня я могу довольствоваться затянутой в сетку самодельной колбасой, которая постоянно висит в каком-то уголке моего сознания. Лионская колбаса неправильной формы, очень сухая и грубо нарубленная. Каждый кусочек подтаивает на языке, прежде чем начнешь его жевать, выжимая весь сок. Эта услада — тоже вещь священная, фетиш, история которого насчитывает около сорока лет. Возраст мой тогда еще располагал к сладостям, но я уже отдавал предпочтение колбасным изделиям, и сиделка моего деда по материнской линии замечала, что при каждом своем посещении мрачного жилища на бульваре Распай я с очаровательным сюсюканьем требовал у нее колбасы. Искусница потакать чревоугодию ребятишек и стариков, эта предприимчивая экономка в итоге одним ударом сумела убить двух зайцев, подарив мне колбасу и выйдя замуж за моего деда как раз перед его смертью. Радость получить такой подарок была ничуть не меньше раздражения, вызванного в семье этим неожиданным бракосочетанием. В моей памяти сохранился лишь расплывчатый образ деда, лежавшего в полумраке со строгим лицом Виктора Гюго — как на пятисотенных купюрах старых франков, которые имели хождение в ту пору. Намного лучше я представляю себе нелепую колбасу среди моих игрушечных моделей и детских книг.
Боюсь, что лучшей колбасы я никогда в жизни не ел.


С течением времени вынужденное одиночество позволило мне обрести определенный стоицизм и понять, что больничные люди делятся надвое. Большинство из них всегда пытаются уловить мои просьбы о помощи, а другие, менее ответственные, притворяются, будто не видят моих сигналов бедствия. Таков, например, тот болван, который выключил футбольный матч Бордо — Мюнхен на половине игры, наградив меня безжалостным пожеланием: «Доброй ночи».

В последний раз я видел своего отца, когда брил его. Это было как раз на той неделе, когда со мной случилось несчастье.
Работу цирюльника я заканчиваю, опрыскивая автора моих дней его любимой туалетной водой. Затем мы говорим друг другу «До свидания», и опять он ни словом не обмолвился о письме в секретере, где выражена его последняя воля. С тех пор мы больше не виделись. Я не покидаю свой курорт в Берке, а ему в девяносто два года ноги не позволяют спускаться по величественным лестницам его дома. Мы оба, каждый на свой лад, locked-in syndrome: я — в своем «скафандре», он — на четвертом этаже своего дома. Теперь меня самого бреют по утрам, и я часто думаю об отце, когда кто-нибудь из медперсонала старательно скребет мои щеки лезвием недельной давности. Надеюсь, что я был более заботливым цирюльником.

Когда тем утром в конце января я пришел в сознание, какой-то человек, наклонившись надо мной, зашивал иголкой с ниткой мое правое веко, подобно тому, как штопают носки. Меня охватил безотчетный страх. А что, если в своем порыве офтальмолог зашьет мне и левый глаз — мою единственную связь с внешним миром, единственный люк моей камеры, отверстие в моем «скафандре»?



Что вы совершаете в этой жизни вопреки?
Ведь совершаете! Пусть не подвиги, пусть маленькие "шажочки лицом к ветру"...
Сейчас перечитала первую фразу и подумала: однако, когда мы делаем что-либо "вопреки", нам всегда есть кого поблагодарить...


Уже почти ночь... По крайней мере в Центральном регионе России. Не хотите ли перед сном почитать байки, поддержать тем самым своих товарищей и решить судьбу 1000 ЖЖ-жетончиков?
Прочтите, вопреки любым отговоркам...
Tags: вопрос дня
Subscribe

promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 92
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments