Наталья Шеховцова (bonmotistka) wrote,
Наталья Шеховцова
bonmotistka

Categories:

ОТРАВЛЕННЫЙ КОФЕ. Книга 2. "Год нерожденного ребенка". Детектив.

Предисловие.
Начало первой главы дилогии.

Предыдущая глава.


Х Х Х Х Х

Ольга все еще пребывала в повышенном настроении. Спать совершенно не хотелось. Она не обманывала своих спутников, когда сказала, что собирается кое-что перечитать из дневника бабушки Чижовой. И то, что что-то ее в этом дневнике настораживало, - тоже было правдой.
Итак, на чем она остановилась? На том, что у ее бабушки-педиатра появилась пятилетняя пациентка-китаянка, по имени Сон. Девочка едва не умерла от менингита, а бабушка Ольги на свой страх и риск дала ей выпить разведенный в воде толченый красный порошок.

«Сон понемногу возвращалась к жизни. Это было почти чудом, обычно от менингита дети либо умирают, либо слепнут, либо становятся дураками. У китайской девочки тоже не обошлось без последствий. Она оглохла на одно ухо. Но все же это было не так катастрофично.
Седовласый доктор вызвал Потапову к себе в кабинет:
- Что вы дали выпить девочке?
- Краситель. Называется «пронтозил».
- Так вы ее что, не спасали, а травили?
- Что вы! Конечно, спасала! Видите ли, этот краситель однажды уже вылечил ребенка. Дочку немецкого микробиолога Домагка. По счастливой случайности Домагку как раз в это время поручили исследовать влияние нового красителя пронтозила на подопытных мышей. Неожиданно для самого себя он заметил, что содержащееся в красителе вещество убивает опасные бактерии. Он еще не закончил наблюдения, когда, уколовшись о зараженный шприц, заболел его собственный ребенок. Ситуация, как и в случае с Сон, была критической. Микробиолог на свой страх и риск дал девочке «пронтозил»…
- Хорошо, но в случае с немецком микробиологом шла речь о спасении собственной дочери. Вы же рисковали репутацией, работой, - всем ради чужой девочки.
- Вы думаете, мне было бы легче жить потом с сознанием, что я могла рискнуть и помочь человеку, но не сделала этого? Да и, если честно, не так уж я рисковала. Говорят, труды господина Домагка уже получили признание и огласку. А французы уже выпустили, опираясь на его опыты, новый препарат. Называется «сульфаниламид».
- Да-да, действительно, что-то подобное я слышал, - застеснялся собственной некомпетентности седовласый доктор. – Но откуда у вас пронтозил?
- Обещаете не выдавать?
Доктор усмехнулся:
- А вы обещаете никому не рассказывать, что я не сразу поставил диагноз, и что без вашей помощи у меня умерла бы пациентка?
- Мне его дали «на всякий крайний» в НИХФИ, Московском химико-фармацевтическом институте. Там уже идет разработка нового лекарственного препарата на основе спасительного красителя. Кстати, «пронтозилом» он называется в Германии, у нас его нарекли «красным стрептоцидом». Впрочем, само бактерицидное вещество – это результат взаимодействия красного стрептоцида с продуктами жизнедеятельности человека. Вот сейчас ученые и пытаются получить этот «результат» химическим путем, минуя стадию красителя. Но это пока великая тайна.

Когда Клара Васильевна поведала мне эту историю, признаться, я подивилась ее смелости. Мало того, что дала пациентке неразрешенное лекарство, так еще и честно рассказала о том чужому человеку.
- Он же мог доложить куда надо о вашей осведомленности в медицинских исследованиях «чуждых нам империалистических государств» и о разглашении секретных разработок советских ученых, - говорю ей.
- Вы же не доложите, - отвечает она, глядя прямо в глаза. - Доктора того, конечно, в отличие от вас, я видела всего второй раз в жизни. Зато чувствовала, как коллегу. В нем играл профессиональный интерес. Ему хотелось понять, что такое знает юная девушка, чего он не успел узнать к своим седым годам. Он остался благодарен мне за честность и за то, что я поделилась с ним профессиональными знаниями. Он меня не сдаст. Уверена!»

Х Х Х Х Х
Сан-Франциско, октябрь 2000-го года.
Уже третий раз за минувшие несколько месяцев он прилетает в Штаты. От чехарды со временем, организм впал в сомнамбулическое состояние. Все, что он делает, происходит как будто бы не на самом деле, а понарошку, в сказке, или в кино.
В прошлый приезд он совершил первое в своей жизни убийство. Можно было бы и не совершать, но нервы не выдержали, сдали. Этот негр был такой противный: с косичками на голове и небритый, с синей щетиной, - почти «синяя борода». Не хотел говорить адрес. Так и не сказал. Даром извел на него три патрона. Два – чтобы припугнуть, в ногу и плечо. Один, когда уже с катушек слетел, - в голову.
Кто сказал, что людей после убийства выворачивает наизнанку? Его не вывернуло. Ему даже любопытно было: много ли крови, бывают ли конвульсии, если стрелять в черепушку. Этот единственный раз дернулся и все. И кровь не брызнула фонтаном, и мозги не разметались по стенкам. Осталась маленькая черная дырочка и от нее тоненькая красная змейка, - наверное, потому, что пуля была не разрывная.
Ну, и где эта хваленая Нью-Йоркская полиция? Не поймала-таки преступника!
А негр – дурак! Он даже не понял, за что я в него стреляю. Подумаешь, какая-то эмигрантка! Не миллионерша, не богатая наследница, не шпионка...  Ради чего пулю принял?! Из принципа, что ль, молчал?
Сам ничего не сказал, зато жена его выболтала, просто так, без всякого запугивания. Главное было успеть к ней до того, как узнает про смерть мужа, и потом сразу в аэропорт, назад, в Москву, не успев наследить.
Теперешний его путь был еще более длинным, на пять часов перелета от Атлантики до Тихого океана, в почти мифический город Сан-Франциско.

Бульвар Джерри. Русский квартал. Православный собор «Пресвятой Богородицы Всех скорбящих радости западно-американской епархии». Ему сказали: «Она обязательно туда зайдет. Но прежде остановится перед входом, достанет из сумочки косынку, покроет голову. Иммигрантская церковь не слишком строга в правилах к своим прихожанам, но эта женщина соблюдает каноны неукоснительно». Именно «неукоснительность» и позволила ему выделить ее в числе других. Некоторые женщины тоже покрывали голову, большинство из них сразу приходили в панамах или широкополых шляпах. Но чтобы вот так, именно на ступеньках, вытащив косынку из сумочки, - только она одна.
Запищал телефон. Кокошкин доложил об очередной «экологической» операции «Русского поля». Перед отлетом он успел оставить «соратникам» кучу заданий. И по делу, и без. Чтобы не маялись в его отсутствие от скуки, не шалаберничали…
- Да-да, молодцы! Приступайте к следующему пункту плана, - отреагировал довольно сухо и дежурно. Не только он сам, но и его мысли, были сейчас очень далеки от Москвы, и дел с ней связанных.

Зачем он следит за ней? Почему не пришел сразу, на работу или домой? К чему эта игра в «шпиона» и «жертву»? Он и сам не мог сформулировать ответ, но чувствовал: так надо! Так ему было хорошо, комфортно. Он словно бы «вписывался» в ее жизнь, настраивался на ее «волну», начинал дышать одним с ней воздухом. Вызывал в собственной голове ее возможные мысли, задумывался о ее проблемах, нащупывал ее слабости…
Он ждал ее недолго, минут пять. Стоял на противоположной стороне улицы и любовался, как ярое калифорнийское солнце гоняет «зайчиков» по золоченым луковкам. Она вышла, сняла косынку. Повернула налево. Прошла несколько кварталов и скрылась под вывеской книжного магазинчика «Progress». Далее медлить не было смысла. Здесь и нужно искать с ней общения.

Он вошел. Робко звякнул колокольчик над дверью. Сладковато пахло книжной пылью. Она стояла за прилавком. Поздоровался. Представился:
- Черняков Павел Борисович, в Сан-Франциско всего на неделю. Ищу толковый путеводитель на русском языке.
Женщина оценила манеру знакомиться, прежде чем заводить речь о деле:
- Очень приятно! Софья Ивановна. У нас есть один путеводитель, но весьма специфичный, касаемый только архитектуры. Написал здешний армянин Акопджанян.
Он же оценил ее безупречную осанку. Подстать цветастому почти антикварному платью. Такие носили во времена, когда держать прямо спину умели не только актрисы и манекенщицы. Бывший черным, фон теперь выцвел, посерел от времени и стирок. Мелкие розочки из алых стали розовыми. Но покрой был совершенным. Казалось, только вчера опытный портной подогнал его по фигуре, ткань повторяла каждый изгиб ладного стана. Длинный рукав и воротничок-стойка на восточный манер. Аккуратная короткая стрижка-каре, волосы седые. В ушах – коралловые бусинки-сережки. Никаких излишеств. Да, еще обручальное кольцо на левой руке. В Америке это могло означать замужество, но дама православная, и это означало, что она вдова. 
- О! Путеводитель по архитектуре! Мне это будет весьма интересно. Я ведь по профессии - искусствовед…

ОТРАВЛЕННЫЙ КОФЕ
Санкт-Петербург, 2 сентября 1798-ого года.
Сегодня император Павел I разругался с братом. И Бог знает, что там у них произошло, оба получили от маменьки в наследство великую обидчивость и непомерную гордость.
Впрочем, характер – единственное сходство меж родственниками, да и то не в целом, а лишь отдельными его качествами. Внешне они были абсолютно разные.
Павел Петрович – бледнолицый со вздернутым маленьким носиком, будто вдавленным, и, напротив, выдающимся подбородком,  широким ртом, пухлыми губами. Злопыхатели за глаза называли его «сутулым коротышкой». Одну отраду находил он в своей отвратной внешности: на портретах у папеньки, ну, то бишь, у Петра III, находились многие схожие признаки. И это давало право надеяться на законность рождения.
Алексей Григорьевич Бобринский, напротив,  был  статен и наделен красотой, тонкой до необычайности. Екатерина Алексеевна, на некоторых портретах выглядит большим мужиком, нежели он.

Бобринский выскочил из высочайшего кабинета взволнованным: розовые щечки горят, гагатовые глазки блестят. В руках мнет треуголку с алмазным пером.
По дворцу прошел слух, что в пылу, да во гневе, подал Алексей Григорьевич брату прошение об отставке, а тот возьми да и прими ее.
Недолго довелось пировать да в благостях государевых купаться. Все младые годы он воспитывался в удалении от двора и о происхождении своем догадывался лишь по слухам да странным записочкам от самой императрицы.
А менее двух лет назад, сразу после смерти государыни, Павел вызвал сводного брата, проживавшего в то время в Лифляндии, к себе. Тот испужался. Ведь известно, что делают взошедшие самодержцы с родственниками из-за боязни посягательства последних на трон! Но гонец, генерал-прокурор граф Самойлов, передал заверение, что из Петербурга выезд ему будет свободен, коли тот пожелает.
И не соврал. Прием был наилюбезнейшим. Павел публично признал Алексея братом. Провозгласил о том в Сенате и представил нового родственника семье. Алексей Григорьевич был возведен в графское достоинство, получил во владение огромный дом родного отца, графа Орлова (бывший дом купца Штегельмана). А в день коронования, 5 апреля 1797 года новый император произвел Бобринского в генерал-майоры. Двумя месяцами позже доверил тому командорство в Гдовском уезде Петербургской губернии, - ни много, ни мало, - одиннадцать селений.

И вот теперь они повздорили. И какая кошка пробежала меж братьями!? Слух о скандале докатился и до поварни. Прохор нахмурился. Не к добру то. Ежели Павел Петрович нервничает, так на всех срывается, и на него в том числе.
Не вовремя Андрейка привел с собой в Зимний какую-то девицу, похвастаться папенькиной должностью.
Девица, щупленькая, угловатая, с жидкой косицей за спиной, бродила меж столов, заваленных всякой снедью. И таращилась, на все таращилась: на большие чугунные котлы, кипящие на огне, на перепачканные до локтя мукой руки у кулинара…
Отец подозвал к себе сына и строго-настрого предупредил:
- На поварне, ладно, - моя стихия. Но чтоб дальше оной тебя сегодня никто не видывал и гостью твою, разумеется, тоже.
- Ну, пап! Я ж ее специально привел, показать…
- В другой раз! Обещаю тебе, в другой раз! Выйдите с черного хода и домой! Государь не в духе! Ты ведь не желаешь папеньку без должности оставить!
Андрейка замотал головой, мол, никак не желаю, и, опустив плечи, поплелся к Марьяше, сообщать безрадостную весть.

Через четверть часа ребятишек на поварне уж не было. Однако спустя некоторое время Андрейка вновь появился. Бродил озабоченный, беспрестанно подходил к двери на склад. Вроде как намеревался ту открыть, подносил руку, но останавливался. Потом в сад пошел. И, покудова его не было, снова объявилась девчушка. Была она какая-то странноватая. Пошатываясь, бродила с растерянным видом меж дубовых столов, да трудовой народ отвлекала.
- Нельзя кофе мочить! Никак нельзя! – бормотала она как-то растяжно, дергая за фартуки поваров.
Пекарь принял ее за убогую, дал крендель, и отвел подальше от печи. «Еще опалит себя!» Тут и Андрейка прискакал, схватил Марьяшу за руку и, сопровождаемый суровым отцовским взглядом, потащил к выходу. Она еще ручкой всем на прощанье пыталась помахать…

Х Х Х Х Х
Вечером жена встретила Прохора на пороге озабоченная и в расстроенных чувствах. За руку держала младешенькую, боялась ее отпускать. С матушкой, Татьяной, приключилось что-то наподобие буйного бреда. Заставила слуг принести ей все имеющиеся в доме топоры. И те, олухи, нет, чтоб испросить совета у младой хозяйки, - принесли, целых три штуки: один, самый большой, мясничий, и два, поуже, дровяных.
Старуха их все разом схватить попыталась, да не удержала, выронила один, прямо себе на ногу, слава Богу, тыльной стороной. Пальцы-то отдавила, но хоть совсем не оттяпала! Только тут глупые слуги спохватились. Барыня, должно быть, не в своем уме! Побежали за  невесткой. Анастасия попыталась опасное орудие отнять, да не тут-то было.
- Вдовой хочешь остаться? – разоралась Татьяна, - Детей сиротками растить?! Не позволю! Схватила один колун, прихрамывая поковыляла к кровати, сунула под матрац. Сама взгромоздилась сверху, поерзала, - не понравилось:
- Жестко. Не смогу так спать! – вытащила топор, заметалась по комнате, то за комод его запихнет, то под буфет подтиснет. Все одно не нравится. Направилась к лестнице. Лизанька перепугалась:
- Мама, постойте, ушибетесь ведь, да покалечитесь!
Но Татьяна ее не послушала, и на второй же ступеньке изувеченная нога подкосилась, колун из рук выпал, пролетел почитай до нижнего этажа и аккурат в опору перил вонзился. Саму женщину успела удержать подоспевшая невестка.
Уговор был таков: Татьяна по дому с топорами гулять не станет, но слуги будут переносить орудия за ней, куда та повелит. Младшенькую Танюшку молодая хозяйка все ж не решилась отпускать от себя. А Андрейке наказала к бабушке сегодня не подходить.

Прохор Анклебер пожелал лично удостовериться в умопомешательстве матери. Нашел ее совершенно не буйной, а даже несколько утомленной, тихо сидевшей в любимом кресле с высокой спинкой, имеющей боковушки в форме расправленных крыльев, и такие же подлокотники. Лицо также не выражало признаков помешательства, черты были скорее задумчивыми. Пред нею на ковре лежали три топора. В углу сидели слуги, ждали дальнейших указаний.  
Андрей хотел подойти. Но старуха занервничала, сделала останавливающий жест и приказала прежде вынести из комнаты опасные инструменты. Все тому только обрадовались, и приказание было поспешно исполнено. Место у ног Татьяны занял теперь сын.
- Мам, ну что приключилось? Ты весь дом переполошила, - спросил он робко. Та в ответ разрыдалась.
- Сон, мне, Прохорушка, приснился. Преужаснейший. Будто явилась ко мне покойница Екатерина Алексеевна, какой при жизни я ее видала, тогда, в Летнем-то саду. Дымчатое переливчатое платье, сирень у корсажа… И волосы назад зачесаны, на плечи локонами ложатся. Только лицо не ласковое, как прежде, а суровое. Говорит мне: «Сына моего погубить хотят, да так, что и твой под тот же топор попадет».
Андрей прижал голову к материнским коленям. Ну что тут поделаешь, всегда Татьяна к своим снам прислушивалась. Теперь понятно, почему она по всему дому топоры собирала, да спрятать хотела.
- Ну, что ты так расстроилась? - вытер ей слезы шелковым платком, - Топор-то во сне, может, на самом-то деле, и не топор вовсе.
Старушка согласно закивала:
- Может, сынок, может. Я уж теперь и сама так разумею. Но все одно неприятность, потому как Екатерина Алексеевна больно сурова была, - вновь всхлипнула, но уже без слез. – И, знаешь, она предостережение послала…
- Ну?
- Говорит, придет к нему, к тебе, то есть, девочка малая, наплетет чепухи про кофе, про то, что воду в него лить нельзя, пусть он над ее рассказами не смеется, а порасспросит и сделает выводы. Позже поймет, какую она неоценимую услугу оказала.
Андрей округлил глаза:
- Так сегодня девчушка и приходила! И точно, про кофе что-то болтала. Мы ее выпроводили, потому как мешалась…
Старуха всплеснула руками:
- Ох! Горе! Горе! Ты вот что… Пообещай найти малышку и расспросить!
- Обещаю. Обещаю, только не плачь.

Прохор выскочил от маменьки, словно варом обданный.
- Андрейка! Поди сюда!
- Что, совсем плоха матушка? - подскочила к нему жена. Прохор приобнял ее за плечи:
- Не беспокойся. Все уладилось, сон дурной ей приснился.
- Ну, слава Богу, - перекрестилась Елизавета. - А Андрейка тебе зачем?
- Да во сне том, кажется, доля правды есть, вот хочу у сына кое о чем справиться.

Пришел Андрей. Взглянул на отца виновато. Раз так громко зовет, знать либо дело срочное, либо отчитывать будет. И, скорее всего, другое, вспомнил он жесткий взгляд Прохора, провожавший их с Марьяшей.
- Андрей. Скажи, та девочка, что ты днем на поварню приводил, тебе хорошо знакома?
«Ну, точно, сейчас журмя зажурит!»
- Хорошо.
- А где живет, знаешь?
- Знаю.
- Отведи меня к ней.
- Батюшка, ну не нужно! Я сам виноват, это я ее привел, она не хотела…
Прохор сощурился:
- Не хотела? Сам привел? Ой, шельмец! Где ж это видано, чтоб юная барышня во дворец идти не желала, на царские хоромы подивиться!
Андрейка еще круче понурил голову. А Прохор добавил, уже несколько смягчив голос:
- Не бойся! Не растерзаю твою знакомую. Мне с ней по делу переговорить надобно. Ты не помнишь, что она про кофе баяла?
Андрей посмотрел на отца подозрительно. Может, и взаправду его интересует лишь порча продукта?
- Что зерна мочить нельзя. Вроде как она видала, что их кто-то мочил…
Прохор кивнул:
- Вот пусть и мне про то в подробностях повторит. Идем!
- Нет, - замотал головой сынишка, - лучше я ее саму сюда приведу. Марьяша живет у тетки во флигеле, и очень своего жилища стесняется.
- Стало быть, подругу твою Марьяшей зовут?
- Да.
- Ну, беги сам за своей Марьяшей! Приведи ее сюда.
Андрейка разулыбался и бросился к двери:
- Я мигом!
- Стой!
Андрей остановился. Неожиданная догадка  озарила лоб Прохора:
- Ты бабушке, часом, про сей разговор, ну, про мокрый кофе, не сказывал?
- Сказывал, - паренек снова потупил взор. Он уже смекнул, что давешний Марьяшин визит на поварню как-то причастен к сегодняшнему переполоху в доме. Но вот как именно – не мог уразуметь. - Только она меня не дослушала, заснула.
- Ну, так я и думал! Можешь не идти за Марьяшей. Хотя… обещал ведь, нет, все же ступай. Приведи ее.

Прохор, не веривший во всякого рода предсказания, сразу сообразил, что во сне Татьяны реальность перемешалась с  воображением. Андрей ей про подружку рассказывал, а она заснула. Сквозь сон слова слышала, а остальное – воображение дорисовало.

Девушка спала в своем флигелечке прямо на топчане. Прилегла передохнуть и задремала. Матери дома не было. Андрей девочку разбудил, постучав в окно. И потащил за собой, едва дав опрыснуть лицо прохладной водой из кувшина. На вопрос, нужно ли причесаться, лживо ответил: «все очень гладенько и мило». Вообще-то, дед с отцом говорили ему, что врать нехорошо. Но они также наказывали дамам насчет внешности отпускать только комплименты. Вот он и решил пожертвовать первым принципом ради второго.
Пришедшую в дом Анклеберов Марьяшу усадили на веранде пить чай. Девочка испытывала некий благоговейный трепет, ибо сидела сейчас на том месте и уминала такую же сдобу, что и ее друг во время  «пирожковых басен». Говорили они с Андреем по очереди, точнее, в разнобой, без конца перебивая один другого.
- Это я виноват, ослушался тебя, и все ж потащил Марьяшу на продуктовый склад.
- Нет, я сама его попросила.
Андрейка махнул на Марьяшу рукой, молчи, мол, не встревай.
- Я отказаться мог, но не отказался.
- Бросьте пререкаться! – буркнул на них хозяин дома. – Я уже пообещал: никого ругать не стану, тем паче наказывать. Излагайте суть, не выгораживайте друг друга!
Марьяша прижала ладошки, одна на другую, на груди:
- Я столько запасов в жизни не видывала. Там же укладками, мешками, да укупоренной посудой полки до самого потолка заняты. И комнат несколько, будто отдельные хоромы, где живут не люди, а снедь всякая…
- Это я тебе погреб показать не успел, - просиял Андрейка, и тут же сник: все ж, отец, хоть и обещал не ругать, а вряд ли со спокойным сердцем воспринимает рассказ о сыновьем непослушании. - Но мы и нос-то дальше второй комнаты сунуть не успели, с разгрузочного хода послышались чьи-то шаги.
- Да, и Андрей меня спрятал в углу, за бочонком, что стоит слева от двери. На всякий случай. Говорит, чтоб батюшке, - девочка засмущалась, - ну, чтоб вам, не нажаловались. А сам сиганул обратно на кухню.
- И что ты видала, деточка? – выжидательно склонился к ней Прохор.
- Вошел гвардеец, развязал мешок и вылил в него целую бутыль воды. Когда он удалился, я не удержалась, посмотрела, что в том мешке. Оказалось, кофе. А я знаю, зерна сухими должны быть, их даже обжаривают специально, чтоб лишняя влага испарилась. «Зерно до помола влаги знать не должно», - так мне тетка сказывала. Хотела обо всем поварам поведать, но те меня слушать не желали.
- Вот что, Марьяша, мы с тобой сейчас во дворец поедем, - Прохор хлопнул себя по коленкам.
Девчушка испуганно посмотрела вначале на старшего Анклебера, потом, уже с мольбой о помощи, на младшего.
- Андрей, Прохор Андреевич, я вам еще не все поведала, - она опустила голову.
- Ну? – отец ждал подробностей, сынишка напружился. «Что еще приключилось?»
- Я, покудова от гвардейца пряталась, перепужалась больно, во рту все пересохло. А в бочке, за которой я сидела, краник был, вот я к нему и прильнула. Отпила чуток. Вы ругаться будете? Прохор Андреевич, вы меня ругайте! Андрейка тут ни при чем.
Но старший Анклебер только посмеялся. «Это ж она отборным рейнским вином жажду утоляла! Вот почему бродила потом по поварне, пошатываясь, и говорила как-то нараспев.
- Ничего страшного! Но, если бы ты отхлебнула не из бочки, а из глиняного квасника, что на полке, над твоей головой стоял, было бы вкуснее. Ну, что, поехали? Угощу-таки квасом!
- Меня мамка заругает, я ведь не сказала ей, куда иду.
Но Андрейка понял, не мамки Марьяша убоялась, а неизвестности. Зачем ее папенька во дворец везти собрался? Но спросить о том не успел, Прохор сам пояснил:
- Ты ведь хотела погреб посмотреть? А мой интерес здесь такой: кофейные зерна и взаправду мочить нельзя. Укажешь мне на подпорченный мешок, а то государь и без того гневен, ежели ему еще и негодный напиток подать, – совсем осерчает. А к матери твоей, коли желаешь, заедем, испросим разрешения…
- Соглашайся, - пнул ее в бок Андрейка, - у папеньки, знаешь, какая карета знатная, с позолоченным вензелем и атласной обивкой, - прокатишься.
- Хорошо, - согласилась девочка, - И не надо к матушке заезжать. На карете-то мы быстро!

Поездка оказалась не такой короткой, как предполагали заранее. И про обещание показать погреб обер-кухенмейстер позабыл начисто. Кофе в мешке был не просто сырым. Сырость-то уж почти и не ощущалась, влага очень быстро улетучилась, но пахло от него миндалем. Очень даже неплохо пахло, по Андрейкиному разумению. Вот только папеньки это совсем не понравилось. Повелел смолоть горсть, да, подмешав  в мясо, дать собаке. Нескольких минут не прошло, та сдохла.
Уж тут Марьяшу допросили с пристрастием. По описанию поняли, то был один из офицеров, состоящих при дворе. Послали за командующим дворцовых гвардейцев и за обер-гофмаршалом Николаем Петровичем Шереметевым, в чьем непосредственном подчинении состоял главный повар. (Обер-гофмаршал, кстати, по долгу службы должен был все царские кушанья и напитки пробовать. Возможно, злой умысел именно на него и был направлен.) Заговорщика вычислили и сдали на руки чиновнику Тайной экспедиции.

Домой девчушка вернулась, когда уже совсем темно стало. На карете подвезли к самому флигелю. Жаль, мамка не вышла на крыльцо и даже в окно не выглянула, не подивилась на барский экипаж.
Прохор взял с Марьяши слово, что завтра же она прибудет к ним на Садовую отобедать. И пообещал, что трапеза будет устроена в ее честь. Повинился, что погреб опять-таки не показал, не до того стало. Но, раз обязывался…
- Так, пока вы с чиновником да гвардейцем разбирались, я уж… - Андрейка не договорил, подружка ткнула его локтем в бок и сделала вид, будто ненарочно, оступилась. Андрей умолк. Прохор все, конечно, понял, расхохотался:
- Обещаю! Во дворце ты еще раз побываешь!

Продолжение...
Tags: Год нерожденного ребенка, детективы
Subscribe

  • Итак, главная обновилась... Можно выдохнуть!

    И не только главная. Что изменилось? 1. Все идет одной "лентой". В начале "рекомендации редакции" (5 штук плюс…

  • О критике и критиках...

    Вот, учились же все в одном вузе, может быть даже на одном курсе. Но один стал творцом, а другой - критиком. Как вы считаете, имеет ли человек…

  • Этот горький алкоголь...

    Выпил. И хочется еще. Я не о пьянстве, не о запоях, конечно. Но вот, например, "Рижский бальзам" или "Кампари" - два…

promo bonmotistka july 16, 2019 07:00 92
Buy for 100 tokens
14 июня 2019 года. Дед, я только что узнала, как и где ты погиб. До сих пор в нашей семье было известно только то, что ты пропал без вести. Вроде бы кто-то даже видел, что ты был ранен при переправе через реку. Предположили, что не смог выплыть... Каждую Могилу Неизвестному солдату мы считали…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments