Антиискусственный интеллект. (bonmotistka) wrote,
Антиискусственный интеллект.
bonmotistka

Categories:

20 км. до дивана... Или как потратить два миллиона.



Он распихал деньги по карманам. Это было несложно. Всего-то четыре пачки пятитысячных купюр. Два накладных кармана возле колена, на брюках, два кармана на груди, на рубашке, под курткой. Все с клапанами и на пуговицах. Ничего не топорщится, ничего не видно, и надежно прикрыто.
Потом он взял карту и циркуль. Острый конец воткнул в Алтуфьево. Сделал прокол в точке возле своего дома, даже возле своего подъезда. Точнехонько. У карты был масштаб: один сантиметр равен одному километру. Пашка отмерил 20. Карандаш скользнул от Нескучного сада до Павелецкого вокзала. Через Тульскую. Тульская была удобней. Прямая ветка метро.
Пашка выбрал эти 20 километров, чтобы все в своей жизни поменять. И шагнул за порог...

Х Х Х Х Х
«20 лет – жены нет, и не будет. 30 лет – ума нет, и не будет. 40 лет – денег нет…»
Э! Фигня все! Все смешалось. Возраст. Понятия. Ценности…
20 лет – Пашка пашет!
30 лет – Пашка пашет!
В 40 лет, он знал, тоже будет пахать! Даже если не будет работы, и совсем перестанут платить деньги. Пахать у Пашки уже в крови. Это больше, чем привычка. Два миллиона, которые он распихал по карманам, смогут ли они что-либо изменить в его жизни?
Эти миллионы достались Пашке после продажи бабушкиной квартиры. Бабушка завещала жилплощадь внукам. Внуки поделили все поровну. Двоюродная сестра вложилась в дачу. Брат положил на счет в банке. Пашка пока не знал, что делать со своими деньгами… Очень рассчитывал на сегодняшнюю прогулку. Нестандартная, долгая, неужели не подскажет ни одной идейки?

Х Х Х Х Х
Пашка вышел из метро. Пашке было тридцать. Пока тридцать или уже?
Дорога большая. Большая Тульская. Четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Стал перебегать дорогу­­­­ в неположенном месте.
«В неположенном месте»… Будто место можно положить. Вот дом можно положить. Этот, напротив, серый, вытянутый на почти полкилометра, единственный такой в Москве. «Небоскреб на боку», - назвал его Пашка. «Титаник» - именуют в народе.
Корабль Пашка не мог в нем разглядеть. Если уж представлять образно, то, скорее, дом был похож на раздобревший женский стан, сплошные балконы на верхних этажах сильно напоминали рюши, обрамляющие декольте.
Десять лет назад эту дорогу перебегать было проще. Дорога смоковала в глухих пробках. Сегодня где-то протолкнули затор и машины взревели навстречу относительной свободе.
Одна полоса… Вторая… Стоп! Ждем на разделительной. Третья… Четвертая… Перелезаем через ограждение, ребристое, на ножках – точно пародия на первые этажи того самого гигантского дома напротив. В нем, в этом доме, два нижних этажа – как один. Вытянутые по вертикали черные окна чередуются со столбиками серых промежутков.
Оперся. Брюки запачкал. Руки тоже.
Десять лет назад Танька кричала ему с той стороны:
- Сумасше-е-едший!!!
- Да! – отвечал он, гордясь. – Только не садись в троллейбус! В тро-о-оллейбус не садись!
- Я его задержу!
- Не надо!
Троллейбус загородил Таньку. Вздохнул, открывая двери. Пашка к нему подбежал, грязной ладошкой успел хлопнуть по грязной же бочине. Троллейбус фыркнул и тронулся. Пашка зажмурился. Он боялся, что Таньки не будет на остановке…

Х Х Х Х Х
Сегодня ему совсем не нужно было на другую сторону. Ему было нужно домой, в Алтуфьево.
«От Алтуфьево до Пражской лишь на первый взгляд далеко…»
Нет, до Пражской он не дотянул. До Пражской было тридцать с лишним километров, а он решился только на двадцать.
«Два-а-адцать ноль-ноль…»
- Я опять иду домоо-ой по прямо-ой! – пропел Пашка, благо здесь, на разделительной, его никто не слышал. Подмигнул пучеглазой «мини» с мужичком за рулем.
«Два-а-адцать ноль-ноль…» Эту песню пели его родители, когда им было тридцать, столько же, сколько сейчас ему. У родителей в этом возрасте уже были Пашка и развод. У Пашки еще не было даже свадьбы.
Мама говорит, что не жалеет о разводе. Правда, после развода у нее все пошло наперекосяк. Папа говорит, что жалеет, однако в новой семье живет счастливо и с энтузиазмом зачинает других детей. Пашка ни с ним, ни со сводными братом и двумя сестрами отношений почти не поддерживает: «Трубку снимает, но речам не внимает.»
В тридцать маминых лет ее профессия стала самой востребованной. Мама была дизайнером. Ну, то есть, художником. «Я проектирую красоту!» - говорила она про себя. Дизайнеры стали нужны везде. На бумаге, в компьютерах, в домах, офисах, парках… И все туда ломанулись. Мама боится толпы. В толпе она впадает в ступор. Когда все ломанулись в дизайнеры, она тоже впала в ступор. А когда вышла из него, то выяснила, что потеряла уверенность в себе. Мама огляделась по сторонам и пошла в нянечки. Теперь все ее художество, вместе с подопечными: «Со-олнечный круг, не-ебо во-округ…»
На одном месте, то есть в одной семье, мама подолгу не засиживается. Пашка подозревает, что у нее ничего не получается. Она и с ним-то не особо возилась. Оставляла на бабушку и шла вместе с отцом тусоваться по творческим «флэтам», или даже подъездам. В Булгаковском подъезде на стенах можно было оставлять ей послание – прочтет скорее, чем сама позвонит или объявится.
Пашка не интересовался, что у нее там с чужими детьми да как. Во-первых, ревновал. Во-вторых, она ему всю плешь проела, мол, «а могла бы своих внуков растить»… Так что, тему лишний раз поднимать не хотелось.
Для Пашки в новой маминой профессии было несколько несомненных преимуществ: особо не поболеешь – держит форму, заботится о себе; постоянный контакт с людьми – не скучает.
Может быть, отдать деньги матери? Точнее, арендовать помещение и организовать частный детский сад, пусть хозяйствует?

Х Х Х Х Х
Противоположная сторона движения. Одна полоса. Вторая, третья… Троллейбус! Как и тогда, Пашка подбежал и снова хлопнул по синей бочине. Водитель решил, что его просят подождать. И ждал. А Пашка обошел и остановился, зажмурился. Водитель еще секунду-другую подождал. Потом фыркнул дверной гидравликой. Уехал.

Х Х Х Х Х
Пашка открыл глаза. Тогда, 10 лет назад, Таня стояла на остановке. Две косички до плеч, кончики как помпоны. Волосы у Таньки вились мелким бесом, когда распушала – появлялся лучистый ореол, - ангел, да и только! На висках – синие жилки. Бледненькая и худенькая. Дымчатые глаза с неестественно длинными ресницами.
Он схватил Таньку за руку и потащил через ступеньки под арку. Многогранные колонны держали потолок, некоторые грани вогнутые. Угловатые плечи. Майка в лубочный цветочек. В подворотне стыло и мерзко. Серо, грязно, влажно. Пахнет не то штукатуркой, не то сырой землей. Но от Таньки пахнет апельсинкой. Не резкой цедрой, не сочной мякотью, - легким ароматом детской зубной пасты или жевательной резинки.
Раз… Он вдавливает ее в прямоугольную впадину столба.
Два… Губы сухие и мягкие.
Три… За щекой и под языком сладко.
Четыре… Танька тянет свое колено к его бедру.
Пять… Они ползут вниз. Резко встают, перекатываются в смежный угол…
Над головой у Таньки по белой штукатурке надпись черным углем «Ты дойдешь!»

Х Х Х Х Х
Сегодня у него совсем нет уверенности, что он дойдет.
Троллейбус отъехал… На остановке никого. И под аркой тоже никого. Даже надпись не сохранилась. Нет надписей. Никто не пишет на стенах. Пишут в телефоне. Так увидит больше народа.
Белые чистые стены - тем ярче под ними желтое пятно, часть пятна на колонне, часть на снегу, брошенные окурки…
Пашка почему-то вспомнил, что в этом доме нет тринадцатого этажа. Вместо него двухуровневые квартиры двенадцатого. И потом сразу четырнадцатый. Даже лифт не останавливается.
Пора было двигаться дальше. Звездочка площади… Их ровно семь сходится здесь, дорог. Если, конечно, бульвар посчитать за одну.
«Перекресток семи до-о-орог… Жизнь мо-оя!»
Не самое лучшее время для прогулок. Наледь и жижа. Жижа – как плохой кофе, разбавленный молоком для потери вкуса и бодрости.
По касательной скользнул мимо горок Даниловского рынка. Под каждым угловатым скатом навал снега.
Мытную Пашка пересек. Оказался на Люсиновской. Против движения. Обернулся в последний раз посмотреть на дом. На торце светился огромный экран. На экране – калейдоскоп каких-то крутящихся фигур. Хаос. Яркий, суматошный хаос…
«Если сто раз с утра все-е не та-ак,
Если при—ишла по-ора сделать шаг,
Если-и ты одино-ок,
Зна-ачит настал твой сро-ок,
И ждет за угло-ом перекре-есток семи-и до-оро-ог…»
Сложный путь в 20 км. Начало пути. До дома, до дивана, до мягких подушек, планшета на пузе.
Рекордная дистанция. Искусственные трудности? Какая разница! Не только же сказки создавать своими руками…

Х Х Х Х Х
Первые четыре километра дались ему особенно легко. Если бегать в парке по кругу – не так уж и много. Но если идти по центру столицы – ого-го, сколько! Маленькие дома. Два, три, максимум - пять этажей. Желтые, салатовые, оливковые, терракотовые, розовые, голубые, яркие и бледноватые, - как кирпичики «лего».
Большие дома тоже есть, но они как-то ушли на второй план, куда-то за деревья. И за эту бесконечную лего-вытянутость. Низкая Москва была ему непривычна.
Он вышел к Добрынинской, пересек Садовое с паузами на светофорах. Подумал, что можно вернуться, уйти в подземку, пока по прямой. Но зашагал вперед.
Четыре километра – это уже Малый москворецкий мост. Впереди – Большой и точка, где убили Немцова. Вот как раз где-то возле той лестницы, по которой взбирался убийца, возле которой голосила в белом пальто Анна Дурицкая… Такой же февраль, такая же грязь… Вот как раз в этом самом месте с Пашкой случился катарсис. Он смотрел на маковки Блаженного и впервые понял, что они разные. Размер разный, цвет и узор. Узор – полоски, волнообразные, зигзагообразные и ромбы. Ромбы с выступающими углами, почти пиками.
Пашка поскользнулся от неожиданности и упал. Шлепнулся и ужаснулся. Все же с лежащим на асфальте человеком тут возникают трагические воспоминания. Но Пашка эти воспоминания отогнал. Перебил. Вытеснил другими. Он вдруг вспомнил, как с той же Танькой ходил в какой-то музей, вот где-то здесь, южнее Садового, в двухэтажке особняка. В нем одну из зал предоставили для демонстрации чудо-техники. Виртуальной сферы братьев Латыповых. Братьев звали Нурула и Нурахмед. Еще одного их брата – Нурали – страна знала по игре «Что? Где? Когда?»
Сфера была в полтора человеческих роста, из сетчатых элементов, собранная, как объемный паззл. По сути, она была просто «беговой дорожкой» во все стороны.
«Почувствуешь, что теряешь равновесие, - падай!» - наставляли его братья, надевая шлем и датчики.
И Пашка упал. Танька не упала, а он упал. Брусчатка Красной площади… Из трех возможных тогда вариантов «виртуальной прогулки» они выбрали почему-то именно Красную площадь. Остальные «пейзажи» были фантастическими, а им хотелось сравнить все с реальностью. Так вот… Брусчатка Красной площади стала уплывать из-под ног. Кремлевская стена накренилась, закачалась… Пашка полетел почему-то не вниз и не вверх, а в бок. Рухнул на гранитную стену мавзолея и сполз по ней под зеленую разлапистую елочку.
Сегодня, в реалиях, вместо елочки стоял мужик. С плакатом «Борись! -так завещал Борис.»
Может, вложить деньги в какую-нибудь собственную идею? Основать свой бизнес или фонд? Фонд, по сути, тоже бизнес. Но все рискованно!  Можно и время потратить, и старание, и проиграть. Не получить прибыль, продуть наследство.

Х Х Х Х Х
Тверская монументальна в своем граните и мраморе. Она одна такая, эта улица. Как «река». Нет, наверное, как канал. Ты постоянно ощущаешь себя в потоке. И «бережок» ровный – не за что зацепиться. Даже если встал - «уплываешь» взглядом…
Про два миллиона, что лежат в пашкиных карманах, знают только двоюродные сестры и брат, мама, тетя. Точнее, родственники знают, что два миллиона у него есть. А то, что Пашка с ними сегодня пошел гулять на двадцать кэмэ, не знают даже они. Гражданской жене известно про маршрут, но не известно про деньги. Впрочем, Пашка никогда не называет ее «женой».
Когда-то он сделал предложение Таньке. Танька захихикала и сказала, что сейчас не время. К штампам в паспорте все равно никто серьезно не относится. А что-либо помимо штампа, детей, квартиру или пусть даже свадебное путешествие, они все равно позволить себе не могут…
Тогда не могли…

Х Х Х Х Х
Может уплыть на двух миллионах в океан? Вот прямо с этой Тверской. Найти здесь агентство, купить путевку. Месяц, два, полгода провести где-нибудь на острове, в бунгало на сваях, над лазоревой водичкой. И чтобы в гостиной  - стеклянный пол, а под ним – рыбки плавали…
Можно и в квартире аквариум в полу сделать. И обменять двушку на однушку, нет, лучше студию, ближе к центру. Кухня, столовая, кабинет, спальня – все одна зала. Огромные окна и пол-аквариум.
Много хлопот, наверное, с таким «бассейном для рыб». Например, как его чистить? Понятно, что будут технические отверстия, но все равно все получится сложнее, нежели со стеклянным кубиком на столе. У Пашки когда-то был аквариум, в детстве. Родители балдели под Гребенщикова – вот и купили.
Студия – это не для семьи, для одного. А есть ли у него, у Пашки, семья? Почему он не женится? Квартира есть. Два миллиона есть!
Да, как-то вошло все в рутину. Здесь - на Тверской – река. Там – в Алтуфьево – болото.  Работа, работа, работа… Дом – только поспать.
Пашка пашет! И два миллиона – слишком маленькая сумма для того, чтобы Пашка перестал пахать.
Уволиться и пожить в свое удовольствие? Ха! Ну, годик, и то не на всю катушку.  А потом фиг ее, работу, найдешь…

Х Х Х Х Х
Пашка на Пушкинской. Соблазн с прямой веткой до дома он проскочил. Как раз в тот момент размышлял, почему не женится, почему после того, первого танькиного отказа, больше ни разу не сделал предложения?
Мост возле Белорусского вокзала, свернул на улицу Правды. Правды, почему не женится, так и не нашел. Или не захотел сам себе в ней признаваться? А правда, на самом деле, лежала на поверхности. Была в меру тениста, но пряма и проглядна. Как улица. Пашка не видел своего будущего. Он не видел будущего с той женщиной, с которой теперь жил, он не видел будущего в той квартире, в которой обитал, он не видел будущего на той работе, на которой пахал.
Опять-таки, почему? Потому что нам сегодня вообще трудно представить свое будущее, мы все больше видим и представляем будущее чужое, подсунутое нам из книг, фильмов, с картинок. А оно фантазийно. Оно, это чужое будущее, показывает нам лишь кусочек бытия, мы вкрапливаем этот «кусочек» в свою стену так, чтобы было красиво, чтобы сочеталось с нашими «обоями» или «мебелью», чтобы можно было любоваться. И любуемся! Вздыхая о собственных серых буднях. Вот на эти любования и вздохи и тратим свою жизнь.
Савеловский. Спустился в подземку. Возле турникета хлопнул себя по башке, резко развернулся и зашагал дальше. Через Дмитровку на Руставели, потом Милашенкова, в стороне остался Ботанический сад. И вот она - конечная прямая большого шоссе.
Пашке надоело думать и прикидывать варианты. Ноги гудели. Саднило подошвы. Хотелось есть. Есть он боялся. Еда пожирает силу воли. Соблазны в виде троллейбусов подкатывают и останавливаются всякий раз, когда Пашка проходит мимо остановки.
- Поедешь? – спрашивают, шевеля усиками.
Трудно. Все трудно. Трудно идти, трудно удержаться и не сесть в транспорт, трудно представить, как жить дальше…

Х Х Х Х Х
Дом, в котором Пашка живет. Шесть подъездов, ни к одному не подъехать так, чтобы встать. Голубые прожилки лестничных клеток. Дом виден издалека, метров за триста. Пашка знает здесь каждый магазин, каждого пса, выгуливаемого в сугробах возле дублера.
Дом похож на тот «Титаник», с которого начинался сегодняшний пашкин путь. Похож своей мрачностью. К тому же, в нем тоже нет  тринадцатого этажа. Их всего двенадцать.
Мысли путаются. Хотелось бы добрести до дивана и просто полежать в тишине. Натрескаться чего-нибудь из холодильника и заснуть. Но Пашка знает, что так не получится… Нужно будет обязательно поговорить с ней, она без него скучала, ей захочется его внимания…
Коричневатая как кофе жижа, что была на Тульской, здесь сменилась серой наледью. Все же север столицы! Нет, дело, конечно, не в этих 20 км. в сторону от юга. Просто больше простора, больше ветров, меньше человеческих ног.

Х Х Х Х Х
Он шлепнулся прямо возле своего подъезда. Шлепнулся резко. Что-то хрустнуло в нем и под ним. Под ним – наст, в нем… в нем что-то сломалось, но, нет, не кости.
Если бы Пашка носил очки, он бы подумал, что они слетели и разбились. Потому что склонилось чье-то лицо, а он не мог разглядеть. Видел только силуэт, очертания. Круглая головка в ореоле солнечных лучей, две косички до плеч, распушившиеся шарами кончики… Пахнет апельсинкой…
- Та-анька?
- Я не Таня, я Дина. Вам больно?
Дина повернулась в профиль, солнце теперь светило ей в щеку. И он увидел, что это действительно не Танька,  и не прическа, на голове у девушки – шапка-шлем с косичками и помпонами на ушах.
Пашка попробовал встать…
- Да, больно.
- Вызвать скорую?
- Не надо. Наберите, пожалуйста, на домофоне цифры «один, девять, пять»…  Объясните ситуацию, попросите женщину, которая ответит, спуститься.

Х Х Х Х Х
Танька как танк выплыла из-за распахнувшейся со скрежетом железной двери. В легинсах и его футболке, на мороз. Короткая стрижка, голова как одуванчик. В руках баллончик с обезбаливающим.
Отец с матерью в их недолгой совместной жизни насобирали библиотеку. Они с Танькой – аптечку. И там, и там было все, что нужно.
Лодыжка синела на глазах… Пашке показалось, что, если бы Танька присела над ним с томиком Чехова и прочла что-нибудь ровным спокойным тоном, ему бы помогло больше, нежели пенка из баллончика. Но все же он встал и пошел, опираясь о ее руку. Попробовал обнять ее за талию,  но Танька перехватила, Танька стеснялась оплывших форм.
Пашка хорошо знал, что будет дальше. Причитания, охи, вздохи… Она не скажет, но он почувствует: опять не довел дело до конца, все получилось не так, как надо.
Как и когда они перестали гордиться друг другом? В какой момент в Пашкиной душе истлело ощущение того высочайшего блаженства, что он живет с ней? Когда Танька располнела? Нет, раньше. Гораздо раньше. Когда она ему отказала? Возможно. Именно с того момента в Пашке поколебалась его, юношеская еще, самоуверенность. Поколебалась, зашаталась и рухнула…

Может быть, уверенность вернется, если снова сделать предложение?
Они ехали в лифте. Пластик под дерево. Пахнет кислой резиной. Стенки расписаны разноцветными маркерами. Цветочки, лица, какие-то каракули…
- Тань, выходи за меня замуж.
- Это болевой шок?
Он не ответил. Она согласилась:
- Хорошо.
Десятый этаж. Рябая неровная штукатурка, коричневый кафель. Дверь с глазком.
- Бросай куртку прямо на пол.
Долгожданный диван. Подушка с наволочкой из красного плюша. Планшет. Поисковик. Что бы набрать? Он не может ни на чем сосредоточиться. Он ощущает танькино смятение. Танька и злится, что его возвращение получилось не таким, как она планировала. И трепещет от сделанного ей предложения. И ломает голову, как бы получше получиться на свадебных фотографиях, ее внешность давно уже ее не удовлетворяет. И не только ее...

- Снимай брюки! Они испачканы…
Пашка расстегнул ремень. И вдруг его прошибло. Деньги! Пашка после падения совсем о них забыл… Два миллиона… Спрятать теперь не получится. Каждое пашкино перемещение будет замечено.
Он оттопырил клапаны. Достал пачки. Открыл карманы и на рубашке.
- Тань! Это тебе! И… это, извини!
- Откуда деньги? За что извини? Ты впутался в какую-то историю?
- Нет, что ты, - Пашка даже улыбнулся. – Деньги честные. Наследство от бабы Шуры. Извини… извини… потому что я не могу на тебе жениться.
Дымчатые танькины глаза остекленели. А Пашка, скрепя остатки сил, поднялся, пошел в прихожую, начал натягивать куртку и ботинки. Потом вернулся в комнату, прямо в ботинках.
- И еще раз извини, - взял одну из пачек у Таньки из рук. Отсчитал двадцать купюр. – Это на съем квартиры на первое время.
И ушел.
В голове крутился любимый мамой и папой Гребенщиков:
«Она может двигать. Она может двигать со-о-обой… В по-олный рост!
О, мама, что мы будем делать, когда она двинет со-о-обой?»
Возможно не дословно, но как-то так пелось в песне…

Х Х Х Х Х
Думаете, все? Подождите! Это еще не финал. Финал мы оставим за кадром. Потому что два миллиона рублей… Ну, хорошо, миллион девятьсот – толковая вещь! Мы еще не знаем, как этой суммой распорядится Танька… Такие деньги могут многое изменить в жизни, даже если не придумать, как их потратить…
Tags: рассказы, что рекомендовала бы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo bonmotistka ноябрь 3, 2012 12:20 26
Buy for 100 tokens
- Злые, злые все вокруг! Какие же все злые!!! И куда от этого деться? - Сейчас я тебе расскажу… Варвара Степановна называла себя женщиной с язвой и языком. Обе эти присущности заполучила еще в студенчестве. Ради дополнительного диплома переводчика бегала на…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments